Я понимаю Славика, но сейчас не самое удачное время, чтобы срываться с места. Да и потом, в нашей гимназии к нему все привыкли, а что будет в новой? Вдруг кто-нибудь заподозрит, что его дар – фальшивка?

А если нам все-таки удастся найти у него дар – я прекрасно помню, что обещала помочь с этим, и не собираюсь отказываться от своих слов – вот тогда придется спешно менять гимназию, потому что Славика тут знают со старым даром. Тем, который фальшивый. Я даже не могу запомнить, какой – вроде ветра, но это не точно.

– Вот будет прекрасно, – Славик снова падает на кровать. – А когда? На каникулах?

– Да, а то будет подозрительно. Я списалась с парой специалистов в Петербурге. Пока насчет себя, чтобы не вызывать подозрений – написала, что беспокоюсь насчет позднего проявления дара – а как доедем, на месте уже дадим денег и покажем тебя.

Следующие несколько дней проходят спокойно. Репетиторы, библиотека, разговоры с Феклой насчет отца Гавриила, Прошки, отца Никона и отца Михаила. Еще разговоры с врачом, который вел последнюю беременность княгини: профессиональное сожаление в глазах, и нет, ничего подозрительного, проблемы были с самого начала, и «мы сделали все, что могли».

Еще мы со Славиком выслеживаем дядю и его неизвестного шантажиста. Причем это заслуга брата: он ухитряется поймать Реметова на передаче денег… секундантам Боровицкого. Нашим любимым оборванцам!

Вот только припертый к стенке Реметов признается, что никакие это не шантажисты. Обычные строители, и он вот так, в рассрочку рассчитывается с ними за ремонт собственной усадьбы. Потому что делать надо, без этого она будет только ветшать. Немного сделали в том году – он полгода рассчитывался – и сейчас тоже делают, приступили с началом строительного сезона. Но не так чтобы быстро, потому что, во-первых, бюджет у Реметова ограничен, а нужно брать еще и строительные материалы, и невесть что, а, во-вторых, эта же бригада под руководством Дениса Бехтерева бывает занята и в других местах.

– Они уже несколько лет работают у Боровицких, он мне их и посоветовал, – спокойно говорит Реметов. – Водопровод в том году делали, в этом году беседку, дорожки, да и вообще, что придется. Нормальные ребята, не бухают, руки не кривые. Он уже с ними сроднился.

Ага, видимо, насколько, что их сыночек не стесняется нанимать их в секунданты. А я-то гадала, откуда они взялись! Гимназисты, очевидно, соскочили после нашей первой стычки у фонтана, вот он и пригласил знакомых работяг. А те еще и по мордам от меня получили, бедняги!

– Кстати, я видела этого Дениса Бехтерева на горе, там, где умер отец Никон… то есть, где эта псевдокрепость. Которая на самом деле вентиляционная шахта от галереи Конради.

– Да, он говорил, что работает на благоустройстве Минеральной поляны, – кивает Реметов. – У них контракт с городом. Правда, не напрямую, а через наш приказ. Нормальные ребята, говорю же. Не знаю, что ты, Ольга, к ним прицепилась.

Пожимаю плечами: не говорить же дяде, что я сначала рылась в его документах, а потом мы со Славиком искали загадочного шантажиста на «Б». Вместо этого я осторожно говорю, что тоже могу внести финансовый вклад в ремонт реметовской усадьбы. Но дядя отказывается, говорит, что не хочет брать чужие деньги. Все, что надо, он и так вычитает из моего наследства, а сверх того не возьмет. Даже в долг, потому что долги надо отдавать.

Мы очень мило беседуем, и я даже решаю поднять тему смерти отца и княгини, но дядя тут же замыкается, как банковский сейф, и говорит, что не желает это обсуждать. Зачем ворошить прошлое? Нужно жить дальше и не копаться в воспоминаниях, от которых у него, Реметова, одно расстройство.

Потом я узнаю, что приедет Степанов, всего на два дня – планируется, что он сходит на суд, потом к Елисею Ивановичу, потом еще по каким-то делам, а потом Его Императорское Величество приедет на торжественное открытие отреставрированных источников и нового ванного здания, и светлость уже с ним уедет.

Степанов планирует как-то запихнуть в эти два дня встречу со мной, и вроде даже получается. Но накануне приходит письмо из Геральдической палаты насчет вступления в права главы рода, и уже я меняю все планы, чтобы поехать в Екатеринодар, а светлости пишу записку с извинениями. Не факт, что мне вообще получится его увидеть – если я задержусь в Екатеринодаре на два дня, он успеет уехать в Петроград. Да, я постараюсь уложиться в один день, но процедура слишком длинная, и не факт, что получится.

Я прощаюсь с Реметовым, Марфушей и Славиком в шестом часу утра, чтобы сесть на электричку и прибыть в Геральдическую палату к открытию. В том, что они втроем встали так рано, чтобы проводить меня на электричку, есть что-то трогательное. Брат нервничает больше всех: он все ждет подлянки от Боровицкого и просит сразу же сообщить о том, что я вступила в права, телеграммой.

– Олька, ты понимаешь, что у него это последний шанс? Когда ты станешь главой рода, он уже вот так не полезет! И даже на дуэль вызвать не сможет!

Мне хочется сказать, что Славик зря недооценивает моего жениха, раз уж брат в кое-то веке решил обо мне позаботиться, то это надо поощрить. Поэтому я обещаю и телеграмму отправить, и к сестричкам заехать, привет передать, и вообще быть хорошей старшей сестрой. Реметова и Марфу, которые не слишком довольны пунктом «заехать к проблемным сестрам», никто не спрашивает, но Славик доволен. В первую очередь тем, что я прислушиваюсь к его советам.

Утренняя прогулка по сонному Горячему Ключу напоминает день, когда мы со Славиком всю ночь провели у Елисея Ивановича, а потом я впервые встретилась со Степановым. Я даже делаю крюк, чтобы пройти мимо здания полиции – и тут обнаруживается сюрприз. Вася, охранник светлости! Сидит у входа как бедный родственник!

Был бы Герасим, я, может, прошла бы мимо, но сейчас подхожу пообщаться. Короткий обмен репликами про погоду, дорогу и поездку – выясняется, что они приехали в Горячий Ключ час назад, и Степанов сразу побежал к Елисею Ивановичу. Да, в семь утра, но они заранее так условились, и у нашего начальника полиции, очевидно, такое в порядке вещей. Но любимых охранников на допросе никто не ждал. Герасим ненадолго отошел, а он, Вася, сидит и караулит.

– Как там его светлость, Михаил Александрович? – спрашиваю я. – Как здоровье? Ему лучше?

– Какая-то сволочь нашептала ему, что его болезнь не от дара, а от отравления мышьяком, – говорит Вася, оглядываясь. – Прибил бы!

Как мило! Но драка с охраной светлости пока не входит в мои планы.

– Это, наверно, тот врач из Екатеринодара, – предполагаю я. – Специалист по мумиям и помету летучих мышей.

– Похоже на то. От помета его светлость отбился, но не от мышьяка! И вот это улучшение, оно делает только хуже. Помяните мое слово, у него точно будет откат. Он только тратит время!

Мне сложно понять, чем возмущен Вася. Требую пояснений, и оказывается, что лечение от отравления мышьяком и от искажения дара во многом исключает друг друга. Пару лет назад Степанов пробовал лечиться и от того, и от другого одновременно, и чуть коньки не отбросил! Они с Герасимом ужасно переживают, что ситуация повторится.

«Будет откат».

Вася так уверен, что самочувствие светлости ухудшится в самое ближайшее время, что готов рассказать об этом даже малознакомому человеку.

И боюсь, что он прав: Степанову наверняка попробуют что-то подсыпать или подлить. Но если за этим стоит охрана, то они, конечно, не такие идиоты, чтобы делать это тут, в Горячем Ключе. Свалить-то не на кого, все на виду. Если и обвинять кого-то, то Елисея Ивановича или меня. Прекрасный выбор, не так ли?

Я прощаюсь с Васей, дохожу до станции и сажусь в электричку до Екатеринодара. Поезд отправляется, и в редкой толпе на перроне, кажется, мелькает Боровицкий. Славик был прав?

Какое приятное глазу зрелище – Боровицкий, бегущий за электричкой! Да не один, а с друзьями! На что они рассчитывают? Что машинист увидит и притормозит? Никто, конечно, не тормозит, а запрыгнуть они не успевают!