Так что мой путь снова лежит в церковь, к суровой матушке Фекле и к бестолковому служке Прошке. Причем Прохор интересует меня больше матушки, потому что появилась она тут вместе с отцом Гавриилом, а служка отирается при церкви уже лет пятнадцать. А самому ему, кстати, тридцатник, хотя ни по виду, ни по поведению столько не дать. Деревенский дурачок и есть деревенский дурачок.

Фекла, увы, не способна развеять мое любопытство. Да и потом, они с детьми собираются сниматься с места и возвращаться куда-то к ее родне.

Недолго обсуждаем отца Гавриила. Фекла знает, что он убит ударом ножа, но называет это издержками профессии. Когда, мол, привечаешь всякие криминальные элементы, кто-нибудь может вот так тебе отплатить. Решит, например, ограбить – и привет. А то, что в церкви ничего не пропало, так это ни о чем не говорит. Фекла допускает, что батюшка, например, мог занять убийце денег и тот не захотел платить по счетам. В остальном Фекла бесполезна, и я прощаюсь сразу же, как слышу в ее речи тонкие намеки на помощь по огороду. А то знаем мы Феклу! В смысле, Ольга знала. Глазом моргнуть не успеешь, и ты уже вкалываешь на пользу воскресной школе.

И направляюсь к Прошке. Домой, он живет буквально в двух шагах от церкви. Мать давно умерла, так что живет служка с отцом, разнорабочим – но от церковных дел тот старается держаться подальше. За сыном смотрят и ладно.

С Прохором тоже почти все привычно. С двумя нюансами.

Нюанс первый: выясняется, что из «упырихи» я переименована в «нечисть». Понять бы только, повышение это или понижение.

Нюанс второй: Прошке не удается поставить мне второй фингал. Но это не значит, что он не пытается! Пудовый кулак свистит над моей головой, я приседаю, потом уклоняюсь, перехватываю руку служки, заглядываю ему в глаза… и Прошка выдирает руку и улепетывает.

И снова погоня! Не менее безумная, чем в прошлый раз. Но вместо обгоревшего здания церкви у нас Прошкин дом. Служка мечется по двору, призывая на голову «нечисти» все небесные кары, пока не попадает в медвежьи объятия собственного отца. С габаритами примерно как у Герасима.

– Уймись, дубина, – советует отец. – И отвечай на вопросы сударыни Ольги!

Папа у него, кстати, нормальный мужик. Сразу поверил, что я по делу, а не просто поглумиться над бестолковым служкой. Что, кстати, редкость, учитывая его привычку чуть что пускать в ход кулаки и дар ветра. Да и денег за помощь не стал просить, я впихивала чуть ли не насильно. Сказал только, что сам уже думал идти разбираться, потому что дитятко изрядно утомило его истериками насчет страшной и ужасной меня. Я, видите ли, уже снюсь в кошмарах, как Фредди Крюгер.

– Тятя, она… она не… не живая! – формулирует Прохор, барахтаясь в медвежьих объятиях отца. – Она упыриха!..

Прекрасно, снова «упыриха»! Недолго я радовалась «нечисти»!

– Цыц, дубина! Ты что, не видишь, на ней крестик!

Отец служки даже поворачивает притихшего пленника лицом ко мне. Чтобы тот мог, так сказать, удостовериться. Вот только три класса Прошкиного образования внезапно выходят мне боком: служка начинает утверждать, что крестик у меня фальшивый! Специально, чтобы обманывать!

– Давай проверим ее на моем крестике, – разумно предлагает батя. –Вся нечисть рассыплется в прах.

Я не спешу рассыпаться в прах, но мне все равно проверяют двумя крестиками, распятьем, иконой и молитвенником. Результат, естественно, нулевой, и постепенно Прохор соглашается сотрудничать. Но перед этим приходится скормить ему внезапно почти правдивую версию, что я действительно погибла в церкви, но ангел-хранитель вернул меня к жизни и помог открыть дар воды, чтобы я навела порядок в Горячем Ключе и нашла убийцу отца Гавриила.

Только после этого он соглашается выдать мне жалкие крохи имеющейся информации. Сопровождая это, конечно же, рассказами про злой рок, нечисть и проклятую церковь.

От этой дурацкой беседы у меня начинает болеть голова, и я торопливо прощаюсь, опасаясь, что Прохор это заметит и запишет в подтверждение своим сомнительным теориям. Решаю обдумать все дома, в усадьбе.

Вот только дома становится решительно не до этого.

Потому что там меня встречает полуобморочная Марфуша, нервно пьющий сердечные капли Реметов, валяющийся в кровати в позе умирающего лебедя Славик и телеграмма, что в анализах «Вячеслава Реметова» действительно обнаружен мышьяк.

Домашние смотрят на меня с ужасом в глазах, того и гляди начнутся обмороки и сердечные приступы.

– Ольга, что это?! – вопрошает Реметов, обмахиваясь телеграммой на желтоватой почтовой бумаге. – Откуда в анализах Вячеслава мог взяться мышьяк?! Что это вообще за институт?

– Подождите, дайте я посмотрю! И вообще, что за дурацкая привычка без спроса брать мои вещи! Пришла телеграмма, положили на стол, все! Так нет, вы засунули нос!..

Вопреки ожиданию, Реметов даже не спорит. Просто сует мне телеграмму и снова хватается за капли. Оживляется Марфуша: квохчет, что ее принесла почтальонша, то есть работница телеграфа, сказала, что дело срочное. А так бы никто и не подумал читать! Но тут такие страсти: Славик, мышьяк!

Мрачно забираю телеграмму у дяди, читаю.

Профессор Болотов изучил волосы его светлости, благополучно нашел там мышьяк, написал концентрацию и сделал вывод: хроническая интоксикация. Но неравномерная: мышьяк поступал в организм с паузами. Прогнозы такие-то, лечение такое-то, и начать с того, что срочно удалить источник отравления.

Про то, что я просила отправить телеграмму до востребования, профессор тоже не забыл: я вижу соответствующую пометку. Только отзывчивость телеграфных работников он не учел. Как и то, что Горячий Ключ – город маленький, и семья Реметовых и Черкасских тут довольно известна. Сдается мне, надо сходить на этот дурацкий телеграф и учинить разборки с раздачей обвинений в возможных инфарктах.

А еще надо спешно решить, что сказать домашним. Говорить, что это анализы светлости, как-то не тянет. Общеизвестно, что Славик у нас не умеет держать язык за зубами, а еще я понятия не имею, как с этим у Реметова-старшего. Да и в любом случае, не их это дело.

– Уберите капли, дядя, со Славиком все в порядке, – решаю наконец я. – А ты, Марфуша, сходи и позови этого балбеса. Нет у него никакого отравления мышьяком.

– А почему тогда…

– Это шифровка, – невозмутимо отвечаю я. – Чтобы никто не догадался. Я действительно отдавала волосы Славика на анализ, но там искали не мышьяк, а предрасположенность к дару. Таблицу Менделеева мы с профессором договорились использовать для того, чтобы зашифровать код. Мышьяк – это полуметалл, и профессор выбрал этот элемент, чтобы показать, что у Славика предрасположенность не к стихийному дару, а к дару на стыке с металлическим. Но это, конечно, еще нужно проверять. А про симптомы это просто для объема. Думаю, если бы у Славика действительно появилась хотя бы половина, мы бы это заметили.

– Ну, хорошо, если так, – настороженно говорит дядя.

– И вы же понимаете, почему это нужно держать в тайне? Я не хочу, чтобы кто-то задумался, а почему это мы ищем предрасположенность к дару в биологическом материале Славика, если он уже маг. Никому не слова, хорошо?

Никто, конечно, не спорит, и даже брательник максимально серьезен. И одновременно исполнен надежд. Что, если его дар и вправду не стихийного типа? Да, тип дара зачастую передается по наследству, но это не аксиома. Может, у него действительно металл или что-нибудь на стыке.

Так или иначе, единственная тайна, которую он точно может хранить, касается его собственного дара. Вернее, его отсутствия. Так что сейчас он точно не будет болтать.

А вот Реметов, кажется, мне не поверил. Шифровка действительно выглядит немного по-детски, а он у нас весь такой серьезный и умудренный жизнью. Наверно, нужно было просто сказать, что мне прислали анализы другого человека, но тот же Славик мог бы легко провести параллели со светлостью.