С этими словами начальник полиции отправляет нас со светлостью… спать. Степанова – в гостиницу, потому что утро у светлости начнется с того, что он побежит на вокзал докладывать о сложившейся ситуации императору. Но перед этим позвонит Елисею Ивановичу и узнает, удалось ли найти взрывное устройство. А сидеть всю ночь в отделении и, тем более, лазать по Минеральной поляне ему непродуктивно, потому что светлость и так едва ли не падает от усталости. Да еще и без трости, она осталась в сгоревшей усадьбе.

А меня – в конвойку. Потому что дома, во-первых, у меня все равно теперь нет, а, во-вторых, Елисей Иванович планирует устроить Реметову – благо он ранен не так уж серьезно – новый допрос, и я могу понадобиться. Искать меня по городу посреди ночи ему совсем не с руки, и будет лучше, если я переночую прямо тут.

– Посидите пока в коридоре, за вами придут, – надо сказать, из уст начальника полиции это звучит жутковато. – А вы, Михаил Александрович, можете быть свободны. До завтра.

Мы со светлостью выходим в коридор одновременно. Смотрим друг на друга. Не знаю, как ему, а мне тяжело вот так отпустить человека, с которым я провела пять или шесть таких вот насыщенных часов. Даже если мы оба действительно едва ли не падаем от усталости.

– А можно еще вопрос, Михаил Александрович? Напоследок? – тихо говорю я. – Все это время, и с Реметовым, и сейчас, вы без охраны. Они все же под подозрением?

Светлость оглядывается, чтобы убедиться, что нас никто не слушает: ни Елисей Иванович в своем кабинете, ни дежурный у выхода.

– Мне не в чем… пока не в чем их упрекнуть, но да. Я никак не пойму, что с ними не так. Стало не так. Они были абсолютно нормальными, понимаете? И у меня с ними были прекрасные отношения. А сейчас я хочу их уволить каждую секунду, но не могу, потому что если они исполнители, то у меня есть шанс выйти на организатора. Вы скажете, что это опасно: да, это правда. Но я не хочу снова остаться в тумане против неизвестного врага.

Мне очень хочется сказать, что эти шпионские игры могут выйти светлости боком. Но он ведь и так все это прекрасно знает. Так что вместо бесполезных нравоучений я спрашиваю, а с чего все началось. С какого момента светлость начал подозревать собственную охрану?

– Помните велосипедиста и бомбу? У статуи Геркулеса? Герасим тогда был шагах в двадцати. Он не успевал ничего сделать и выстрелил в террориста.

– Вы думаете, он специально ликвидировал…

– Может, и нет. Но я все равно не могу забыть, как он тогда отвернулся. Вот вы смотрели то на меня, то на бомбу, а Герасим просто выстрелил в бомбиста, взглянул на меня и отвернулся. Когда человек три года рядом с тобой и ты уже считаешь его близким, доверяешь ему свою безопасность… знаете, очень хочется, чтобы он не отворачивался, когда ты умираешь у него на глазах. Я ведь имею право, чтобы на меня хотя бы смотрели?

Вопрос риторический, но нужно хотя бы кивнуть. И вспомнить ослепительную ясность в глазах Степанова за секунды до взрыва. Когда он понимал, что умирает, и хотел только проститься с человеком, которого считал близким. Не пожать руки, так хотя бы взглянуть в последний раз.

А тот отвернулся.

– Я понимаю, Михаил Александрович.

А что конкретно я понимаю, так это то, что мне страшно хочется засунуть этого Герасима головой в унитаз. Независимо от его участия в истории с мышьяком!

– Знаете, друга нужно держать близко, а врага еще ближе. Я не отпущу Герасима с Васей, пока не выясню, как они причастны. А если не они, то кто именно. А теперь, Ольга Николаевна, я вынужден пойти. Охрана, знаете ли, может начать волноваться.

– Или нет, – улыбаюсь я.

– О, они в любом случае сделают вид, что волнуются! – смеется светлость. – И еще, на случай, если мы завтра не увидимся: спасибо за вечер. Он получился очень насыщенным!

Прощаемся, Степанов уходит, а я остаюсь возле кабинета Елисея Ивановича и с улыбкой смотрю ему вслед.

«Очень насыщенным»!

Куда уж больше?

Я сплю в конвойке, не раздеваясь, и просыпаюсь от каждого шороха или звука. А их вокруг полно, потому что отделение полиции не спит, а работает – в том числе благодаря мне. Так что грех жаловаться.

В восьмом часу утра меня будит Елисей Иванович.

– Мы нашли и обезвредили комбинированное технологически-магическое взрывное устройство, – рассказывает начальник полиции. – Задержали строителей во главе с Денисом Бехтеревым до выяснения всех обстоятельств. Но, боюсь, организаторам удалось уйти. Борис Реметов перестал отпираться и дал показания насчет убийства отца Гавриила.

Если коротко, все получилось именно так, как я и предполагала. Реметов устроил так, чтобы подряд на реконструкцию Минеральной поляны получила определенная строительная бригада. О предстоящем визите императора все знали, и дяде было несложно все сопоставить. Но эта ноша оказалась слишком тяжелой, и он не выдержал – обмолвился кое о чем в разговоре с отцом Гавриилом. Тот предложил встретиться вечером, после службы, и обсудить все подробно – говорил, что хочет помочь. Реметов пришел на встречу с ножом и с горючим. О том, что я прячусь в той же самой церкви, он не знал.

А сделал он это ради Славика – отцовские друзья из народовольцев, люди, знакомые ему с детства, обещали позаботиться о мальчике, если что-то пойдет не так, и Реметова раскроют. После усыновления Славик уже не наследовал ни за Черкасскими, ни за Ильинскими, и Реметов хотел обеспечить ему достойное будущее. Поэтому он и решился спалить усадьбу – посчитал, что раз его раскрыли, а племянница так настойчиво поднимает вопрос не только семейных тайн, но и смерти отца Гавриила, то лучше погибнуть и захватить с собой начальника полиции и Степанова.

– Он посчитал, что вашу-то смерть народовольцы должны оценить, – рассказываю я светлости спустя пару часов, когда мы с его охраной и Славиком гуляем по пожарищу на месте усадьбы. – Вы же у них любимая цель.

– Как трогательно!

Степанов смеется. Он пришел попрощаться, потому что времени на это больше не будет: поезд обратно почти сразу после торжественного открытия. Да, оно все-таки состоится, и если первую половину ночи люди Елисея Ивановича потратили на то, чтобы найти и обезвредить бомбу, то вторую – на то, чтобы спешно заделать следы и вернуть все в приличное состояние.

Светлость передал слова императора: тот не удивился. Постоянная работа и местной полиции, и служб его собственной безопасности стала рутинной, привычной. Это как раз та работа, которую не видно, пока ее хорошо делают. Насчет меня он тоже поговорил: рассказал про мое участие в этом деле, про сгоревшую усадьбу и осиротевших детей и попросил помощь с учебой. Так что у меня будет Высочайшее дозволение выбрать любой университет и устроиться туда без экзаменов, за заслуги. И светлость, конечно, советует Петербург.

А пока мы лазаем по пожарищу, беседуем смотрим уцелевшие вещи. Охрана светлости ходит чуть в отдалении, а Славик, который тоже пошел со мной, роется где-то в своей части, она пострадала меньше. Но я, конечно, попросила его быть осторожнее и следить, чтобы на них ничего не рухнуло. Кстати, мои объяснения с домашними, сначала вечерние, до полиции, а потом еще и утренние – отдельная песня. Брат, кстати, хорошо держится, а вот кормилица уже дважды рыдала. Совсем, бедолага, сдала. В водолечебнице ей, что ли, снять?

– О, надо же. Это что, кухня?

Светлость вытаскивает из золы свою трость. Деревянная часть сгорела, а металлическая основа закоптилась и чуть оплавилась. Задумчиво рассматривает ее и зовет охрану. Спрашивает, можно ли что-нибудь сделать. Новую трость все равно покупать в Петербурге, потому что искать по лавкам в Горячем Ключе ему некогда, но, может, получится походить с этой до поезда.

– У Герасима дар управления металлом, – поясняет для меня светлость. – Неплохая способность для работы телохранителя, правда?

– Их светлость о том, что в теории я могу расплавить чужое оружие и останавливать пулю, – чуть смущается амбал. – Но не на дистанции, конечно. А еще эти навыки бесполезны, пока я сижу в гостинице.