Реметовы и Черкасские.

Семейная сага.

Светлость смотрит на меня с состраданием в прозрачных глазах. Я что, выгляжу расстроенной? Правда? Кажется даже, что он хочет взять меня за руку – но не делает этого.

– У меня есть два варианта, Ольга Николаевна. И в обоих случаях убийце можно только посочувствовать, – мягко говорит Степанов. – Вы должны понимать, что это не монстр, а просто несчастный, запутавшийся человек. И… я сожалею.

– А у меня только один вариант, ваша светлость. Один. А теперь спасибо за помощь, но мне нужно идти. Я хочу побыть одна и все хорошенько обдумать.

И не в последнюю очередь – что же мне со всем этим делать. Я ведь не смогу оставить все, как есть. Я не отец Михаил, решивший хранить тайну даже на пороге смерти. И что делать? Пойти к Елисею Ивановичу? Все, что он сделает, это спросит, где же доказательства.

Так что…

– Нет, – внезапно говорит светлость. – Я никуда вас не отпущу.

Вечер заканчивается странно. Марфуши нет, Славика нет, зато у меня на кухне устроился Елисей Иванович. Пьет чай с земляничным вареньем и улыбается в усы:

– Вот что вам, Михаил Александрович, не нравится в Пятигорске? Прекрасный город! Зачем обязательно ездить ко мне в Горячий Ключ?

Светлость сидит рядом, на табуретке. Трость прислонена к шкафу, в руках чашка. Я вообще не хотела его впутывать, но отбиться не получилось.

«Нет ничего плохого в том, чтобы просить о помощи, когда она нужна. Вы не одиноки, Ольга Николаевна. Даже теперь».

А сейчас он улыбается в ответ на вопросы Елисея Ивановича и рассказывает, что был в Пятигорске, и город, конечно, красивый, только там везде Лермонтов! А Степанов его недолюбливает.

– Я, конечно, отдаю дань его таланту, но как человек он был не самый приятный…

Хлопает дверь, и светлость замолкает. Елисей Иванович прижимает палец к губам. Я иду встречать Реметова. Веду его, слегка озадаченного, на кухню. На пороге он натыкается взглядом на усы начальника полиции и на секунду застывает.

– Дядя, у нас к вам дело, – тихо говорю я. – У меня, Елисея Ивановича, а это Михаил Александрович, ну, вы уже знакомы. Я, знаете, думала, что все это касается только нас с вами, но выясняется, что не совсем.

Никогда не думала, что на светлость можно так смотреть. Как на палача.

– Садитесь, Борис Григорьевич, – мягко говорит Степанов, не протягивая, впрочем, руки. – Вы только не волнуйтесь. Лучше рассказать все как есть, вам же станет легче.

Реметов молчит. По законам жанра тут предполагается какое-нибудь нервное «я не понимаю, о чем вы», но нет. Просто молчание и взгляд в стол.

Чайник еще не остыл, и я наливаю чай Реметову. Это, конечно, странно – поить чаем убийцу моего отца. И это как минимум! Только надо же с чего-то начать.

– Вот, возьмите, только что заварила. Вы же, наверно, заметили, что я стала интересоваться этими делами? Это после пожара в церкви. Я тогда впервые задумалась, что и мои родные, и священники гибнут не случайно. Прошка вытащил меня из огня, и… и началось. Я решила этим заняться.

Вот это небольшое вступление, на самом деле, не для Реметова, а для Елисея Ивановича и Степанова. Чтобы объяснить, а что же поменялось. Почему раньше я не интересовалась этими загадочными смертями, а тут решила разобраться.

– Но мы до этого дойдем. А пока я хочу сказать, что знаю про Славика и то, что его настоящий отец – Николай Реметов-Черкасский, мой папа. Я нашла документы об усыновлении, дядя. Славик тоже в курсе. Простите, что залезла, это ужасно, но так получилось. А потом я узнала от Марфуши всю вот эту историю с Маргаритой Ильинской и интрижкой отца. Именно с этого же все началось, правда? Вы, дядя, прикрыли грех моего отца, записали Славика на себя. И все было хорошо. Но потом, несколько лет спустя, это всплыло – как раз в тот момент, когда отец собрался стать главой рода Черкасских. Даже я помню эту страшную ссору, хотя мне было всего десять лет. Они поругались и стояли в шаге от развода. Потом, видимо, помирились. А потом пришло письмо из Геральдической палаты, что документы готовы и можно ехать на прием. Они до сих пор лежат там, в деле, их никто не забрал. Николай Реметов-Черкасский поехал, но не добрался, попал в аварию. Церковный служка Прохор, он не совсем нормален, сказал, в тот день был страшный туман. Я еще думала, какая необходимость ехать в Екатеринодар по горной дороге в ужасную погоду? А отец не мог не поехать, он должен был стать главой рода.

Реметов все еще молчит. И, судя по лицу, он даже немного успокоился. А я – наоборот. Потому что дядя в любой момент может начать отпираться, сказать «Ольга, это прекрасно, но где же доказательства»? Да, у меня есть немного. Забрать из Геральдический палаты дело рода Черкасских, поднять документы Славика, допросить Прошку, Марфушу – но кто знает, хватит ли этого для суда. Елисей Иванович сказал, что рискнет.

Но риск испачкаться, не получив результата, слишком большой.

– Вы испортили его машину, дядя, – твердо говорю я. – Думаю, дело было так: пока отец ругался с княгиней, вы пошли в гараж и что-то с ней сделали. Быстро, на скорую руку. Я уверена, вы не планировали убивать брата. Просто думали, что машина не заведется, он никуда не поедет, а потом все уляжется. Но он все равно уехал – и разбился. Вы не могли рассказать княгине, но держать это в себе тоже не смогли. И спустя месяц, когда муки совести стали невыносимыми, пошли с этим к священнику. К отцу Никону.

Кстати, сначала я подумала, что моего отца как раз убила княгиня. У нее был и мотив, и возможность, и необходимая для этого решительность. Только она не общалась с отцом Никоном и ничего не стала бы ему рассказывать. Зачем? У княгини был друг, отец Михаил, священник из Екатеринодара, он был в курсе ее дел и семейных проблем. Ему она могла бы рассказать про убийство, но не отцу Никону.

Зато отец Никон был духовником моего отца. Но ведь и вашим, дядя, тоже? Он не стал обсуждать убийство в церкви, позвал вас на прогулку, и там вы повздорили. Ударили его. Он упал, и вы засунули тело в вентиляционную шахту галереи Конради, чтобы он там задохнулся. И все снова стало хорошо. А потом настал черед княгини.

– Я не убивал твою мать, Ольга, – внезапно оживает Реметов. – Я любил ее.

Нет, это уже не индийское кино и не бразильский сериал. Это Шекспир!

– Знаете, я вам верю. Думаю, когда княгиня погибла при родах, вы решили, что это Господь покарал вас за грех братоубийства. Забрал жену и ребенка. Вам надо было сразу идти в полицию и писать чистосердечное признание, а вы пошли к священнику. Только на этом месте уже был отец Михаил, духовник княгини и очень близкий для нее человек. Он был в курсе ваших… наших семейных дел. И когда вы начали исповедываться, рассказывая про убийства – думаю, вы не называли имен, вы же не идиот – он сразу все понял. Вызвал вас на откровенный разговор. Я думаю, отец Михаил сам выбрал место встречи. Беседка на скале Петушок недалеко от того места, где нашли тело отца Никона. Я уверена, что отец Михаил хотел убедить вас пойти в полицию и во всем признаться. Но вы решили сбросить его со скалы.

В горле пересохло, и я нахожу на столе свою чашку с недопитым чаем. Делаю глоток. Без варенья горчит.

– Ольга Николаевна, – светлость осторожно касается моего запястья. – Я уверен, Борис Григорьевич не хотел убивать отца Михаила. Он же не какой-то маньяк. Это получилось случайно. Правда?

Степанов смотрит на Реметова с состраданием. А вот Елисей Иванович – я вижу – едва сдерживается, чтобы ничего не прокомментировать.

– Я хотел во всем признаться. Но кто бы позаботился о детях? Марфа? Все трое, или даже четверо, вместе со Славиком, отправились бы в сиротский приют. Отец Михаил настаивал, а я… не сдержался. Я стал кричать, что дети княгини станут сиротами, и мой дар, дар ветра, вышел из-под контроля. Отца Михаила просто смахнуло с той проклятой скалы!

– Но он вас не сдал, – тихо говорю я. – Пожалел и сказал, что упал сам. Не знаю только, вас или нас, детей княгини.