Кормилица роняет миску с овсянкой. Все-таки аккуратность – не мой конек. Надо было как-то подготовить… не представляю, как. Мой максимум – не упрекать Марфу во вранье. А то тоже, навешала лапши, когда я спрашивала про родительскую ссору!

– Оля, ты… ты… надеюсь, Славик не знает?!

Да знает он, знает, и Марфуша прекрасно понимает это по моему лицу. Я вздыхаю, прошу ее рассказать подробности – и погружаюсь в семейную сагу.

Итак.

То, что княгиня Черкасская, дерзкая, характерная и избалованная собственным отцом донельзя, меняет любовников как перчатки, вроде бы не было ни для кого новостью. Но то, что Николай Черкасский-Реметов тоже оказался способен на интрижку, поразило и княгиню, и Марфу. Да еще и с кем! С графиней Маргаритой Ильинской, особой из рода, приближенного к дому Романовых! У них была страшная, невероятная и трагическая любовь еще до знакомства Николая с княгиней Черкасской – а потом они расстались, Марго Ильинская выскочила замуж за какого-то барона из ближнего зарубежья, а Николай увел княгиню у Шереметевых. Но их наследник тоже долго не горевал и женился на какой-то другой богатой, знатной и благородной девице.

И все было хорошо, пока графиня Ильинская не собралась помирать от чахотки, как в «Травиате». Барон ее бросил, и графиня вызвала к себе Николая Реметова-Черкасского, чтобы попрощаться. Чахотка отступила перед силой любви, и через девять месяцев родился Славик. Только из-за беременности и родов здоровье графини оказалось подорвано, и туберкулез таки взял верх. Маргарита Ильинская скончалась, и ее последней просьбой к Николаю Реметову стало записать ребенка на себя и позаботиться о нем.

– И как они это проделали, учитывая, что он уже был женат на княгине Черкасской?

– Не знаю, Оленька. Взятки, наверно, раздали!

Марфуша рассказывает, что они с княгиней об этом и знать не знали. Внебрачного ребенка усыновил брат, Борис Реметов. Его жене диагностировали бесплодие, поэтому усыновление показалось им выходом. Борис Реметов и Анна тогда жили отдельно и смогли взять Славика так, чтобы не вызвать подозрений у княгини. Потом и документы оформили.

Но ребенок так и не смог спасти их трещавший по швам брак, и Реметов с Анной развелись. А незадолго до смерти Николая Реметова-Черкасского про эту историю как-то прознала княгиня, и они страшно поругались. Правда, потом помирились, незадолго до той роковой автокатастрофы.

– Когда твоя мама с Борей Реметовым решили пожениться, она настояла, чтобы Славик жил отдельно, – рассказывает Марфуша, – вот его и отправили к Анне. А потом Боря забрал его к себе. Анна не дворянка, так не делается…

Марфа возвращается к овсянке, и я провожаю ее взглядом. Вот как кормилица ухитряется рассказывать истории про внебрачных детей и семейные интрижки как мыльный сериал?

И все это, конечно же, любопытно, но мне хотелось бы знать, можно ли из этого наскрести на повод для убийства Николая Реметова и княгини. И духовники? Их-то за что? Пока основная версия – они что-то знали. Возможно, из исповеди. Ну, или кто-то считал, что знают, и решил их убрать.

И этот «кто-то» явно был знаком с отцом Михаилом, иначе батюшка не стал бы выгораживать его на смертном одре.

А что насчет отца Никона? Духовника Николая Реметова-Черкасского? Про него я знаю до обидного мало. Пожалуй, только про то, что он погиб, задохнувшись в сероводородном источнике.

Ну что ж, пора узнать подробности.

Удивительно, но информации о смерти отца Никона сохранилось гораздо больше, чем о смерти Николая Реметова-Черкасского. Видимо, дело в том, что гибель в источнике интереснее, чем банальная автокатастрофа. Более того, находятся и живые свидетели – подруга Марфуши из библиотеки, заметив мой интерес к газетным подшивкам, вспоминает события десятилетней давности. Делится информацией и Елисей Иванович – когда вызывает меня насчет покушения на светлость и просит расписаться в паре документов.

Но начинает он, конечно, с прекрасного:

– Что-то ваш жених давненько не приносил жалобы, с ним все в порядке?

И только потом рассказывает, что полиции удалось накрыть ячейку народовольцев и арестовать троих членов. Двое из них действительно оказались гимназистами, еще один, старший – приезжий организатор из Петрограда. Всех схватили и со дня на день передадут дело в суд. Я прохожу как свидетель и меня тоже вызовут в суд повесткой, и Елисей Иванович просит туда явиться.

– Это не займет много времени, один или два допроса в суде. Дальше вы можете ходить только по желанию.

Елисей Иванович рассказывает, что еще приедет Степанов как потерпевший. Но он сразу предупредил, что ненадолго, всего на пару дней, а остальные заседания попросит провести без явки.

– Очень удачно, что мы успели схватить их до визита Его Императорского Величества, – вздыхает полицейский. – Но знаете, Ольга Николаевна, у меня все равно сердце не на месте. Присматривайте за Вячеславом, и, если он заметит в гимназии что-нибудь подозрительное – сразу ко мне.

Надо же, Елисей Иванович не забыл, как я притащила к нему Славика. Правда, он все равно не скажет, помогло это или нет.

– Думаете, они хотели убить императора?

– О, они все хотят примерно одного и того же. Но, знаете, после убийства Александра II многое изменилось. Конкретно эта ячейка трезво оценивала свои возможности. Они утверждают, что изначально метили в городского главу, но узнали о приезде Степанова и не смогли совладать с искушением. Решили, что это знак. Добыли его кровь, воспользовавшись знакомствами в лечебнице, выследили с помощью дара исполнителя и бросили бомбу. А когда покушение провалилось, оставшиеся залегли на дно.

Странная нотка мелькает в голосе Елисея Ивановича. Борода и усы словно скрадывают усмешку – или гримасу?

– Вы в это не верите, – констатирую я. – Вы думаете, это… как это называется? Когда один человек из преступной группы совершает отдельное, самостоятельное преступление? Не общее? Я читала, но забыла. Я имею в виду, велосипедист взял бомбу и кинул в светлость, а остальные планировали использовать эти бомбы как-то по-другому?

– «Эксцесс исполнителя», Ольга Николаевна. Преступление, которое не охватывалось умыслом остальных соучастников. Не знаю, так это или нет, но взрывчатки мы изъяли гораздо больше, чем нужно, чтобы подорвать одного хромого кале… гражданина. И я не уверен, что мы накрыли всех. Так что повторю: будьте осторожны и передайте вашему брату, чтобы смотрел в оба.

Я щедро раздаю всевозможные обещания, расписываюсь, где скажет полицейский, и в целом веду себя очень мило – а под конец спрашиваю про смерть отца Никона.

Елисей Иванович настроен благодушно и рассказывает, что тогда еще не был начальником полиции, непосредственно делом о смерти отца Никона тоже не занимался, но все равно что-то запомнил. Дело-то было громкое.

– Все говорят «задохнулся в источнике», а на самом деле это была галерея Конради, – говорит Елисей Иванович. – А почему вас это так заинтересовало, Ольга Николаевна? А, сразу после смерти отца? Да, помню, меня это тоже настораживало, но мы так ничего и не нашли. Да, тело лежало в галерее, там, где выход вентиляционной шахты. У отца Никона обнаружили рану на голове, но экспертиза показала, что задохнулся. Упал в вентиляционную шахту, ударился головой, потерял сознание и надышался сероводородом. Да, прошло десять лет, но я помню, как сейчас. Такие дела – это всегда удар по самолюбию. Они не забываются. Хотите посмотреть? Сходите на Минеральную поляну, там, сверху, на горе, возле дорожек. Вы туда еще лазали с моей Варенькой, думали, что это развалины крепости Псыфабэ. Но на самом деле это резервуар, часть галереи Конради. Выход вентиляционной шахты.

– А! Помню-помню! Так вы из-за сероводорода нам тогда всыпали?!

Елисей Иванович улыбается в бороду и говорит, что если бы тогда, в нашем детстве, он знал, что в этой горе-крепости можно надышаться сероводородом насмерть, мы бы точно не отделались легким втыком! Так что нам с Варей, можно сказать, повезло!