Но выносить из дядюшкиного секретера все равно нечего.

Единственная ценная добыча – это тетрадка, куда дядя записывает расходы. Финансовые документы у него в страшном беспорядке, а вот расходы он скрупулезно отмечает, причем на меня и на сестричек отдельно, видимо, чтобы вычитать их из состояния княгини. Уже хорошо, что ничего не приписывает.

Я долго листаю эту тетрадку, но не нахожу ничего интересного. Самое странное – это платежи в адрес какого-то господина Б, повторяющиеся каждые две недели. Сумма довольно крупная, и я в первую очередь предполагаю, что Реметова кто-то шантажирует. Но по датам это все равно не сходится с остальным делом, потому что дядюшка платит около года, и последний платеж был десять дней назад. Даже если предположить, что его шантажировал, например, отец Гавриил, и Реметов решил с ним расправиться, платить-то он не перестал! Но сумма, конечно, большая, и регулярно выбивает в семейном бюджете неприятную дыру. То-то у них нет денег ни на ремонт собственной усадьбы, ни на что.

Первая мысль – поговорить с Реметовым, но потом решаю не лезть в чужие дела. Просто осторожно спрошу, не нужна ли им финансовая помощь. Небольшая, по-родственному. Откажется – так откажется.

Откладываю тетрадку и продолжаю рыться в секретере. Скучно, неинтересно, и скоро становится очевидно, что игра не стоит свеч.

Я дошла уже до личных документов нашего Славика, лениво рассматриваю их: аттестат, свидетельство о рождении, свидетельство об усыновлении...

Что?!

– Олька, ты там скоро? – стоящий у двери в кабинет брат как будто чувствует. – Эй, а что ты на меня так смотришь?

– Все хорошо, Славик, – мрачно говорю я. – Стой на месте.

Какой он, зараза, наблюдательный, когда не надо! Вот и сейчас подходит, чтобы посмотреть, что я такое нашла. И я понимаю, что не успею спрятать документы. О том, что мы, оказывается, брат и сестра по отцу. Славик - сын Николая Реметова-Черкасского, усыновленный Борисом Реметовым в годовалом возрасте!

А стоит ли вообще отбирать документы у Славика? Я что, должна врать брату следующие восемьдесят лет? Прикрывая родительский косяк?

Да были бы эти родители моими! Мой настоящий папа, который из моего мира, кадровый офицер, точно не стал бы такое скрывать, и маме бы не разрешил! Потому что это только усугубляет проблему!

– Что это такое? – бормочет брат, перебирая желтоватые листы. – Да этого... да этого быть не может!

– Я сама в шоке, Славик, – мрачно говорю я. – Это какое-то индийское кино. Осталось начать петь и танцевать. Интересно, у светлость такая же хрень с мышьяком? Надо будет позвонить и спросить, не появлялось ли у него внезапных братьев.

– Я не понимаю, о чем ты говоришь! – кажется, Славик вот-вот начнет реветь.

Все, пора немного сбавить накал страстей. Я все-таки не рассчитала впечатлительность брата. Привыкла все по себе мерить, и вот результат. Сидит и глазами хлопает.

– Да тихо ты, тихо. Пойдем на кухню, чаю попьем. Я, может, и чего покрепче бы накатила, но я не бухаю на боевых задачах. Главное, Марфу не разбуди.

Я торопливо просматриваю все документы Реметова, чтобы больше не возвращаться к этому мерзкому занятию, убираю все, кроме свидетельств о рождении и усыновлении, назад, закрываю за собой кабинет и веду брата на кухню.

– Послушай, это даже неплохо. Зато у тебя есть родные сестры...

– И нет родителей, – хлюпает Славик.

И мне как-то даже вспоминается, что ему семнадцать. Гайдар в семнадцать полком командовал, а Славик у нас ну совсем не Гайдар. Куда ему полк? Брата можно только пожалеть.

– Есть у тебя родители. Славик, дядя же воспитывает тебя как сына! Какая разница, как там биологически?

Брат зачерпывает сахар из сахарницы, бездумно кладет в чай: ложку, другую, третью. Я сажусь рядом, обнимаю его за плечи. Молчу.

– А я-то думал, почему он меня не любит, – выдает Славик. – Считает жалким и негодным. Думал, это из-за дара.

– Ты не жалкий. И Реметов любит тебя. Ты же ему как сын.

Брат размазывает слезы по лицу. Рассказывает, что теперь это все объясняет. Вот вообще все! И то, что он пять лет жил у матери, хотя она вообще не дворянка, и так не принято, и то, что его потащили досрочно проверять на дар, когда выяснилось, что дара нет у меня. Хотя казалось бы, с чего это? Но Реметов сказал, что надо, и к нему тайно вызвали Петра Петровича. И обнаружилось, что обнаружилось.

Я понимаю, что тогда-то Славик и возненавидел Ольгу. Всей детской ненавистью обиженного ребенка. Не понимающего, почему его не любят.

– Он хотел от меня избавиться, – всхлипывает Славик. – Потому что я ему не сын!

– Это чушь, – твердо говорю я. – Чушь собачья. Не придумывай.

– Ну конечно, Олька! А с чего он тогда отправлял меня к маме? В глухую деревню? Я пять лет жил с ее полоумной бабкой!

У меня есть версия насчет этого. Если прикинуть по датам, получается, что Славик жил с матерью примерно с момента смерти настоящего отца, Николая Реметова-Черкасского, и вернулся только после смерти княгини. Похоже, внебрачный сын и есть основная причина размолвки между княгиней и ее мужем. Потому что, если, опять же, прикинуть по срокам, получается, что Славик родился, когда мои местные родители уже были женаты. И записали его – не представляю, почему! – на Николая Реметова, а Борис Реметов с женой усыновили Славика только год спустя.

Кстати, женщины в свидетельстве о рождении и в свидетельстве об усыновлении разные. Славик даже не обратил на это внимание.

Я достаю свидетельство о рождении, кладу его на стол, показываю фамилию:

– Славик, соберись. Маргарита Ильинская. Тебе что-то известно про эту женщину?

Брат мотает головой. Он всю жизнь считал матерью Анну Реметову – бывшую жену Бориса Реметова. Они прожили вместе совсем недолго, потом разбежались, вот и передают сына туда-сюда. Так, по крайней мере, считалось.

Ох, кажется, разговора с Реметовым все же не избежать.

Славик не хочет, чтобы я поднимала вопрос наших семейных бразильских сериалов с Реметовым. Он заявляет, что должен сначала сам свыкнуться с этой мыслью, и только потом устраивать разборки.

– Как скажешь, – говорю я. – А если Реметова действительно шантажируют? И что тогда, Славик? Мы будет делать вид, что ничего не знаем, а наш дядя будет платить шантажисту?

Брат хлюпает и вытирает нос. К риторическим вопросам он не готов.

– Значит, так. Ждем до конца недели и выясняем, кому платит Реметов. Исходя из этого, смотрим, поднимать этот вопрос или нет. Лично я пока склонна поднять. И да, не вздумай ляпнуть Боровицкому.

– Даже не и собирался! – задирает нос брат. – Плевал я на него!

– Смотри, неделю сидеть не сможешь, – предупреждаю я.

Просто мне прекрасно известно, какое Славик трепло. И стресса от ситуации с родителями, на мой взгляд, недостаточно для мгновенного перевоспитания.

Я, может, и обошлась бы без угроз, только Реметов платит энную сумму фамилии на «Б», и Боровицкие у нас тоже внезапно на «Б». И есть небольшая вероятность, что дядя влез в историю с Ольгиной помолвкой не потому, что ему заплатили, а потому, что его шантажировали – и делают это до сих пор.

Мы допиваем чай, я отправляю Славика спать, а сама иду к Марфуше. Кормилица уже заснула, так что я тщательно переписываю в блокнот фамилии из свидетельства о рождении и усыновлении, возвращаю документы в дядюшкин секретер и тоже ложусь – чтобы прицепиться к Марфуше утром. Когда она только встала, собирается варить кашу на завтрак и совершенно не готова к нападению.

И вот я сижу на кухне, смотрю, как Марфа – в длинном платье, с улыбкой на морщинистом лице – суетится по хозяйству и прикидываю, как бы получше сформулировать-то. Желательно, без бразильских сериалов и индийского кино.

– Марфуша, я тут внезапно выяснила, что Славик – мой родной брат. Что тебе об этом известно? Меня особенно интересует, кто его матери. Маргарита Ильинская и Анна Реметова.