– Не удивлен. Я знаю, как это бывает: шакалы часто принимают доброту за слабость. Вы наконец-то начали отстаивать себя, и Боровицкий с Вячеславом никак не могут этого осознать. Вот и придумывают всякую чушь, – светлость выдерживает паузу в два удара сердца и заканчивает уже в другом тоне. – Но насилие – это не выход. Постарайтесь бить их за это хотя бы через раз.

– Михаил Александрович, я хочу заметить, что на побои они больше не жаловались!

Светлость смеется. И напоминает: если мне потребуется помощь, если я пойму, что перестала контролировать ситуацию… Я привычно отказываюсь: пока все в порядке. Не хочу бегать к Степанову, как Боровицкий в полицию. Оставлю это на крайний случай.

До поезда еще есть время, и я расспрашиваю Степанова про княгиню и Шереметевых, но он ничего не знает. Очевидно, про ту помолвку даже не объявляли, Николай Реметов влез на стадии устных договоренностей.

И вот пора уходить. У меня поезд, а у Степанова скоро капельница закончится. Я и без того у него почти час сижу – время летит незаметно. Нужно прощаться. Остается только спросить светлость про здоровье – он честно признается, что немного ухудшилось, очевидно, на фоне стресса – и еще…

– А можно мне несколько ваших волос?

– Мышьяк будете искать? – веселится светлость. – Ольга Николаевна, мне очень приятна ваша забота, но вы только зря потратите время!

– Все равно, – упрямо говорю я. – Смотрите, какую интересную я нашла статью про хроническое отравление мышьяком. Это научная статья профессора Болотова из журнала «Гигиена и санитария», Екатеринодар. Итак. В резервуар для сбора дождевой воды стекала вода с крыши, окрашенной парижской зеленью. В начале тысяча девятьсот тридцать седьмого года среди людей, пользовавшихся водой из резервуара, появилось заболевание, выразившееся в отеках, головных болях, слабости, потере аппетита, конъюнктивитах, пигментации кожи, гиперкератозе, болях в конечностях (в голенях), затрудненности (и даже невозможности) передвижений. Все пострадало тридцать два человека. Почти все они обращались в амбулаторию, где им сперва ставили диагнозы ревматизма, гриппа, малярии…

– Все-все, Ольга Николаевна, хватит! – смеется светлость. – Я уже понял, что проще согласиться! Хотите волосы? Сейчас выдерну!

Свободной рукой Степанов выдергивает несколько волосков поближе к затылку, и, поморщившись, протягивает их мне. Отлично, прямо с корнем. Беру их с ладони светлости и аккуратно заворачиваю в бумажку.

– Что-нибудь еще? – светским тоном осведомляется Степанов. – Кровь? Ногти?

В прозрачных глазах светлости искрится веселье. На самом деле, я бы не отказалась от пары обрезков ногтей, но они у него коротко подстрижены, если резать дальше, может быть больно. Да и волос хватит, я прочитала.

– Спасибо, не нужно. И я, пожалуй, побегу на поезд.

– Счастливого пути, Ольга Николаевна. Оставьте, пожалуйста, статью, я дочитаю. Очень интересно, как там поживают тридцать два жителя Екатеринодара, пившие воду из резервуара с парижской зеленью.

Журнал библиотечный, так что я могу оставить только с возвратом. В итоге Степанов при мне дочитывает, что с жителями все в порядке – им поставили правильный диагноз, прекратили доступ к ядовитой воде и наступило улучшение.

– Не беспокойтесь, ваша светлость, – говорю я на прощание. – Я сделаю все анонимно, а результаты анализов запишу на Славика. Поправляйтесь.

Кому интересна статья, которую Ольга читает Степанову, пожалуйста:

"Редкий случай хронического отравления мышьяком" 1938 года, автор М.П. Болотов, профессор Краснодарского института эпидиомиологии, микробиологии и санитарии имени Савченко,

Источник: портал Киберленинка

Стоит проститься со Степановым и выйти из процедурной, как я натыкаюсь на одного из его охранников. Это тот самый Вася, который неудачно попил минералки и просидел в туалете все нападение на своего патрона.

Вася машет мне с другой стороны коридора, приглашая подойти. И подозрительно спрашивает, не утомила ли я его светлость беседой.

– Ну, он смеялся, – отвечаю я, не уточняя, что это было по поводу анализов на мышьяк. – Василий Алибабаевич, вот если бы мне сказали, что светлость плохо себя чувствует и не может вести долгие беседы, я бы постаралась уложиться в пятнадцать минут!

Охранник с легким смущением говорит, что, если светлость не посчитал нужным меня отослать, значит, его ничего не утомляло. Но дело в том, что их с Герасимом он выставил из процедурной сразу, как ему поставили капельницу. Заявив при этом, что хочет побыть один.

Но если он принял меня, говорит Вася, так принял. Просто я тоже должна понимать, что когда человек несколько дней не встает с постели, пугая этим персонал лечебницы и озадачивая срочно вызванного специалиста по искажениям дара, то ему и в следующие дни стоит поберечься. Понимаете?

– Прекрасно все понимаю, Василий Алибабаевич. А сейчас я вынуждена с вами проститься – мне надо идти.

Охранник провожает меня острым, пристальным взглядом. И я улыбаюсь в ответ.

Конечно, Вася, я все понимаю.

Прозрачные глаза светлости, теплая улыбка, «простите, мне сейчас не очень удобно вставать», пятна на его пальцах, полоски на ногтях, «дайте я дочитаю статью про мышьяк». Когда Степанов протягивает мне волосы, выдранные с корнем, можно заметить, что кожа у него на руках сохнет и шелушится.

Светлость смеется. «Что еще у вас интересного, Ольга Николаевна? Рассказывайте, мне очень любопытно». Соскучился, не хочет отпускать. Часа едва хватает, чтобы все обсудить. Люди, которые хотят побыть в одиночестве, так себя не ведут.

«Над моей паранойей уже охрана смеется» – чуть раньше. Улыбка, трость в руках, строгий френч вместо полосатой пижамы. Не очень-то похоже, что самочувствие светлости ухудшилось сразу после покушения.

Да-да, Василий Алибабаевич, хоть вы и, конечно, далеко не Алибабаевич. Я все понимаю.

И считаю вас с Герасимом подозрительными.

Лезть на рожон глупо, нужно дождаться результатов анализа. А еще я хочу понять, почему этот несчастный мышьяк никто не находит. Светлость сказал, что сдавал анализы много раз, в разных лабораториях, так в чем же дело? Может, в том, что охрана тоже таскалась с ним по больницам и знала, что и куда он сдает? Или нет? Охрану легко поменять, это наемные работники, доверять им травить светлость ненадежно. Обычно это делают близкие люди.

А если не травить? Может, кто-то из них просто сдает информацию куда не следует? А травит уже другой? Или Вася с Герасимом тут вообще не при делах?

А может, дело действительно в даре? Я ведь даже не знаю, какой у Степанова дар. Как-то к слову не пришлось спросить. Мне в целом сложно мыслить подобными категориями, отравление солями тяжелых металлов для меня привычнее. А для местных, очевидно, наоборот.

Я не могу перестать думать о светлости даже в поезде. Едва не опаздываю на пересадке в Екатеринодаре, потому что хоть времени между поездами и много, решаю договориться насчет исследования волос в двух местах сразу. Данные, конечно же, оставляю Славика. Если у Михаила Степанова ничего не нашли, так, может, найдут у Вячеслава Реметова?

Результаты прошу сообщить телеграммой «до востребования». А то у нас дома почту получает Марфуша – увидит, чего доброго, мышьяк в анализах Славика и сразу с инфарктом сляжет.

В поезде еду первым классом. Поезда отличаются от привычных, но не сказать, чтобы сильно. Вагоны немного другие, и нет той строгой цветовой гаммы «РЖД», серой с красным, но все равно красиво и уютно. Раздражают только курильщики, их еще не додумались выгонять на перроны, а я сама как-то притормозила и не взяла купе для некурящих.

Народу в первом классе немного, все в основном во втором или в третьем, так что ночь проходит спокойно. Стук колес, горный пейзаж, прерывистый сон – я, как и дома, хорошо сплю, когда поезд в движении, и мигом просыпаюсь, стоит ему остановиться.