Степанов убирает платок и снова прислоняется спиной к колодцу. Устало прикрывает глаза. Отблески пламени от догорающей усадьбы – пожарные еще не закончили тушить – пляшут у него на лице, потеки крови засыхают паутинкой.

Что я вообще знаю про этого человека? Кроме того, что он сам про себя рассказывает? Вот это вот от «слабого электрического дара» у него? Или просто от дыма? А что насчет льда? У него же не может быть два дара? Или может?

Я не знаю, что и говорить. Не уверена, что сейчас подходящее время, чтобы расспрашивать. Пожалуй, буду просто сидеть и отдыхать.

Но светлость, кажется, что-то слышит в этом молчании. Потому что протягивает руку, чтобы коснуться моего плеча. Говорит мягко и ласково:

– Ольга Николаевна, я вижу, как вам сейчас тяжело. Деньги, юридическая помощь, обычное дружеское участие – все, что угодно.

Тяжело? Ах, да. Догорающие развалины вместо усадьбы, Славик и Марфуша без жилья, Реметов в тюрьме.

Все это давит, но я постараюсь быть сильной. Как княгиня… нет, как папа. Настоящий, из моего мира. Он был сильным и не бегал при этом по мужикам. И не возмущался, что я не родилась мальчиком.

Ненадолго сжимаю холодные, чуть вздрагивающие от моего прикосновения пальцы светлости.

– Спасибо.

Мне не нужно долгих рефлексий. Пару минут отдыха вполне достаточно. Степанов тоже имеет право на свои тайны, и я не буду туда влезать. А что насчет усадьбы, то я найду, застрахована она или нет. Если даже и нет, я в любом случае не собиралась тут оставаться. Екатеринодар или Петербург. Сестричкам придется пока немного пожить в пансионе, но я попытаюсь устроить туда на работу Марфушу, чтобы привыкали. Короткого визита хватило, чтобы понять, что там страшный недобор персонала. А Славика заберу с собой. В любом случае, это потом, до конца учебного года вполне можно пожить в гостинице. И еще лучше – посмотреть, в каком состоянии их усадьба, может, получится перекантоваться там.

И, конечно, закрыть вопрос с Реметовым. Зачем ему врать, что он не убивал отца Гавриила? И что он пытался скрыть, устроив пожар?

– Михаил Александрович, – я собираюсь с силами, чтобы отвернуться от горящей усадьбы, отпустить руку светлости и посмотреть ему в глаза, – мне кажется, у Реметова уже появилась привычка каяться после того, что как он сделает что-то ужасное.

– Очаровательно, не так ли? То есть сначала мы убиваем, потом идем к священнику, каемся, затем убиваем священника. Отличный, надежный план!

Секунду я смотрю на слегка оклемавшегося Степанова и борюсь с желанием научить его выражению «великолепный план, надежный, как швейцарские часы». Останавливают только шестьдесят лет до фильма «Большой Лебовски».

– Именно так. Я думаю, Реметов и в этот раз пошел к священнику после того, как совершил что-то ужасное. Настолько, что уже не мог держать это в себе. Не думаю, что он рассказал прямо – скорее всего, просто намекнул. Но отец Гавриил оказался слишком догадливым, и тогда Реметов пришел к нему второй раз. С ножом и горючим. Рассчитывал, видимо, что, когда пожар потушат, тело уже обгорит до такой степени, что ножевое ранение никто не найдет.

Светлость пожимает плечами: в этот раз привычка к безнаказанности дала сбой. Я решаю, что надо спросить у Елисея Ивановича, были ли другие криминальные трупы. Хотя город у нас небольшой, и такое точно не пропустить. Кроме пожара в церкви, из происшествий в последнее время было только… да, пожалуй, только покушение на светлость.

Я вспоминаю, как Реметов смотрел на Степанова тогда, на кухне – и мне становится не по себе от догадки.

– Скажите, вы же соврали насчет императора? Когда сказали, что он не приедет?

– Разумеется. Мне не удалось отговорить его от поездки. Он прибудет поездом завтра утром, а в три часа дня будет на торжественном открытии. Боюсь, еще ничего не кончилось, Ольга Николаевна. Ничего.

Елисей Иванович, разумеется, не в восторге ни от меня со светлостью, ни от нашей прекрасной версии про то, что террористы собираются подорвать только что отреставрированные минеральные источники во время торжественного открытия.

Он только-только освободился после возни с Реметовым в больнице, вернулся к себе в отделение – а тут мы как сюрприз. С вопросом, однозначно предполагающим бессонную ночь, и с большим кредитом доверия после того, как подтвердились догадки насчет дяди.

Если тогда Елисея Ивановича пришлось уговаривать если не арестовать Реметова, то хотя бы послушать, как я пытаюсь вывести его на чистую воду, то теперь он просто вздыхает про бесконечный рабочий день и ведет нас в свой кабинет. Предлагает стулья и крепкий кофе.

– Скажите еще раз, что вы хотите? Расковырять только что отремонтированные источники, чтобы проверить, нет ли там взрывного устройства? А где? Перед приездом Императора всю Минеральную поляну, водолечебницу и источники проверили, и не один раз. Работали собаки, натасканные на взрывчатку, работали маги. Они бы заметили что-то неладное.

– Подземные инженерные сооружения, подающие воду – и старые, вроде галереи Конради, и новые, только что построенные – тянутся на сотни метров. Не думаю, что их проверяли по всей протяженности. А еще все забывают, что сероводород взрывоопасен. Если бы я хотела устроить подрыв, то, конечно же, не закладывала бы взрывное устройство под самой поляной, это ненадежно. Я бы работала именно через подрыв сероводорода, тогда вся поляна взлетит на воздух, и взрывчатки надо меньше. Это можно устроить, если имеешь на руках планы коммуникаций и достаточно времени.

Рука тянется нарисовать, что и как. У меня есть определенный боевой опыт… из прошлой жизни. Без сероводорода, конечно же. К тому же там первым пунктом идет «обеспечить безопасность гражданских», а народовольцы – я уже имела возможность понаблюдать! – с этим не заморачиваются.

Забавно, что ни светлость, ни Елисей Иванович не демонстрируют какого-то удивления. Привыкли, видать, ко мне. Но план мы все равно рисовать не будем, мало ли чего.

– А планы коммуникаций у них есть, – добавляю я. – И доступ тоже был. Думаю, Реметов как раз его и обеспечил. Добившись, чтобы контракт с городом выиграли люди, связанные с террористической ячейкой.

«Денис Бехтерев работает на благоустройстве Минеральной поляны», – сказал тогда Реметов. – «У них контракт с городом. Правда, не напрямую, а через наш приказ».

Он знал, что они там не цветочки собрались сажать. Знал, что будут жертвы, много жертв, потому что «благородным революционерам» на это как обычно плевать. Привычно пошел с этим в церковь, желая облегчить тяжелый груз, рассказал отцу Гавриилу – конечно же, без подробностей – а потом испугался и решил избавиться от него. Это уже не было связано с нашей семейной сагой, но Реметов действовал по знакомому сценарию. Возможно, он не осознавал этого, но привычку исповедаться и убить священника укрепило то, что в первые два раза он остался безнаказанным.

– А что касается террористов, то вы, Елисей Иванович, сами сказали, что у той группы, которую вы обезвредили, было слишком много взрывчатки. Я это прекрасно помню. И вы еще удивлялись, почему они не нацелились на императора и метили в светлость, а до него – в городского главу? Я думаю, террористических групп было как минимум две. Ту, которую вы схватили, из двух или трех гимназистов и заезжего координатора, готовили специально, чтобы усыпить бдительность полиции перед крупным делом. Расчет был на то, что вы вцепитесь в тех, кто высунется, а основную группу, которая должна подорвать императора, проморгаете. Ну что, Елисей Иванович? Вам захотелось проверить источники?

– Захотелось, Ольга Николаевна, захотелось, – полицейский улыбается в оставшуюся половину бороды. – Знал ведь, что в ночь перед приездом Его Императорского Величества в Горячий Ключ я не смогу спать. Но, конечно, рассчитывал на бессонницу, а не на… такое. В любом случае, сейчас не то время, чтобы игнорировать ваш рассказ вместе со странностями в поведении Реметова на допросе, и той ячейки бомбистов, которую мы уже накрыли.