Я должна найти воду и потушить эту проклятую усадьбу!

Где ты, вода, когда нужна мне?!

Я обращаюсь к воде, и она откликается – здесь, здесь, Ольга, в колодце. Недалеко.

Там много воды, глубоко под землей. И это не хилый водопровод. Вода рвется ко мне, и я обращаю ее против огня. Больше, еще больше! Залейте все!

Горящая усадьба, вода тушит огонь… но силы оставляют меня, когда я вижу людей на крыльце. Живые! Двое спускаются, поддерживая под руку третьего. И я отпускаю воду и бегу к ним. Как там они?!

Нормально. Обошлось.

Слева Степанов без трости, и из носа у него течет кровь, справа Елисея Ивановича с дымящейся бородой, и на них висит полубессознательный Реметов с простреленной рукой и следами побоев на лице. Все трое – мокрые, грязные, в копоти и едва стоящие на ногах от усталости.

Я бросаюсь к ним, помогаю отойти подальше. На горящую усадьбу уже как-то плевать, да и тушить ее сил нет. Но только Елисей Иванович успевает сказать, что пожарные наверняка уже едут, и что надо перевязать Реметова, а то истечет кровью и уголовное дело останется без главного фигуранта – как сзади раздается визг шин.

Оборачиваюсь и вижу темно-красную легковую машину неизвестной марки. А за рулем – ну надо же! – Никитушка наш Боровицкий.

Выскакивает из машины, окидывает диким взглядом нашу потрепанную компанию и находит меня:

– Где Слава?!

Вот теперь точно – занавес.

Ни за что бы не подумала, что Боровицкий так привязан к моему брату! Примчался, надо же, только рассмотрев, что усадьба горит, да еще и раньше пожарной бригады.

На наши старые конфликты ему плевать. Стоит с распухшим ухом, но про втык от отца даже не заикается: переживает из-за Славика. И даже слушать не хочет о том, что я отправила брата с Марфушей в гости к ее подруге с ночевкой. Требует доказательств, а то вдруг я вру, и Славик остался там, в огне.

Радость одна: Елисей Иванович рявкает на Боровицкого осипшим командирским рыком, требуя не стоять столбом и погасить огонь. Раз уж Никита так удачно огненный маг!

Боровицкий роняет что-то вроде «ах, да», поворачивается всем корпусом к усадьбе, и я вижу, как под его взглядом пламя начинает затухать. Он словно высасывает жар – но на всю усадьбу этого не хватает. Огонь то затихает, то снова разгорается. Я становлюсь рядом и добавляю водички.

Пожалуй, это даже забавно.

Мы тушим горящую усадьбу плечом к плечу с человеком, которого я макнула в фонтан, с которым дралась на дуэли, и который столько раз жаловался на меня в полицию, что у Елисея Ивановича даже появилась привычка говорить мне при встрече «что-то давно на вас, Ольга, не было жалоб»! И надо же, Боровицкий даже не разменивается на пронзительные взгляды в мой адрес.

Мы вдвоем кое-как держимся еще пару минут до приезда пожарной команды. Там, в составе, есть сильные маги, которые могут и потушить, и пожарить, как в анекдоте. Иду объясняться с пожарными на правах хозяйки, а Боровицкий куда-то теряется.

Освободившись, осматриваюсь в поисках остальных. Помнится, когда мы с женихом шли тушить, Елисей Иванович как раз перевязывал Реметова, и Степанов тоже был где-то рядом, на подхвате.

В итоге все трое обнаруживаются чуть в стороне, у колодца. Реметова не видно, он, похоже, лежит, а Елисей Иванович и светлость сидят, прислонившись к колодцу. Я подхожу ближе и успеваю услышать обрывок разговора:

– Спасибо, Михаил Александрович. Если бы не вы…

Елисей Иванович вполголоса добавляет что-то про лед, дар, и что «я даже не думал».

Но светлость только отмахивается:

– У меня дар электричества, и я не представляю, о чем вы вообще говорите.

– Но вы же… а! Да, конечно. Простите. Разумеется, дар электричества.

Подхожу ближе. Бледный от потери крови Реметов, кажется, без сознания. Хотя нет, он просто лежит в наручниках и смотрит на меня. Спокойно и устало, без ненависти. Светлость прижимает к носу промокший от крови платок и в целом по виду очень напоминает Реметова с огнестрельным ранением. Елисей Иванович из них самый бодрый, но и он лишился половины бороды.

– Ольга Николаевна, вы в порядке? – спрашивает полицейский. – Не обожглись?

– Все хорошо, спасибо. Единственное, я не уверена, что усадьба застрахована. Но ладно, с этим мы разберемся потом. Сейчас надо закончить с дядей. Видите ли, тут есть одна проблема: сгоревшая церковь. Вы же именно так ее подожгли, да? Раздули огонь даром ветра?

Секундное колебание в глазах Реметова – и мне кажется, что сейчас, уставший, раненый, лежащий в наручниках возле начальника полиции и наблюдающий, как горит усадьба, он сломается и расскажет.

Но нет, дядюшка снова принимается за свое:

– Я не жег церковь и не убивал отца Гавриила, Ольга. Я не буду отрицать, что специально поджег усадьбу, чтобы покончить с собой и прихватить вас на тот свет. Я готов понести за это ответственность, как и за все, о чем ты так красочно рассказала.

Степанов поднимает голову и, кажется, хочет что-то сказать, но вместо этого чихает, роняет платок и тянется искать.

– Ольга Николаевна, пожарные приехали без врачей? – уточняет Елисей Иванович. – У нас тут два кандидата.

– Полтора, – отмахивается светлость. – У меня уже почти все прошло.

Сзади шаги, и я оборачиваюсь, не дослушав. Ну конечно же, Боровицкий! Стоит и смотрит в упор. Ужасно невовремя!

– Послушай, Славик действительно в порядке, можешь съездить и проверить. Говорю же, они с Марфой у ее подруги из библиотеки. Скажи заодно, чтобы пока не возвращались. Некуда возвращаться.

Никита не успевает ничего ответить – Елисей Иванович тут же оживляется:

– О, вы на машине? Как я понимаю, отцовской? У нас тут раненый, помогите отвезти в больницу.

Спустя минуту растерянный Боровицкий уже нагружен шатающимся от потери крови наскоро перевязанным Реметовым, и Елисей Иванович объясняет ему, что после больницы они проедут в отделение, потому что здесь нужно проводить следственные действия, а потом уже можно будет поехать и проверить Славика. И если отец заметит отсутствие машины, он, Елисей Иванович, лично ему все объяснит.

А когда жених все же останавливает взгляд на мне, я говорю так твердо, как только могу:

– Спасибо за помощь.

И Боровицкий кивает в ответ.

Ну все, теперь можно передохнуть. Тем более что в моих хлопотах образовалась вынужденная пауза между отъездом пожарных и приездом полиции. А то Елисей Иванович у нас тут арестовывал Реметова неофициально, в свободное, так сказать, от работы время. А следственные действия еще никто не проводил.

Пока Елисей Иванович возится с наручниками, прицепляя Реметова к Боровицкому, я ловлю взгляд светлости и сажусь рядом. Прислоняюсь спиной к бетонному кольцу колодца. Там, внизу, вода, и это успокаивает. Как, собственно, и чуть заметная, теплая улыбка Степанова.

– А знаете, что меня радует во всей этой истории, – роняет он, но не мне, а в спину Реметову. – То, что Его Императорское Величество в последний момент отказался от поездки. И правильно: нечего ему тут делать.

Спина дяди вздрагивает, но он молчит. Уходит, не оборачиваясь. Впрочем, с наручниками это и не очень удобно.

Зато поворачивается Елисей Иванович, смотрит хмуро. Сначала на светлость, потом на меня. Степанов едва заметно качает головой и устало прикрывает глаза, а полицейский уходит еще мрачнее, чем был.

Я дожидаюсь, когда они сядут в машину Боровицкого – Елисей Иванович оказывается за рулем – и поворачиваюсь к светлости:

– Вам тоже показалось, что Реметов соврал насчет церкви? Почерк абсолютно такой же. Горючее вещество, немного огня и дар ветра, чтобы разгорелось. Но зачем? Я сомневаюсь, что отец Гавриил тоже докопался до убийства десятилетней давности.

– Я не вполне понимаю логику Бориса Реметова, Ольга Николаевна, – осторожно говорит светлость. – Знаете, мне даже немного захотелось взять назад слова, что он несчастный и запутавшийся человек.