В этом самом терновнике он, бывало, отсиживался, избегая нагоняя от наставников по арифметике и логике, и развлекал себя чтением книг из обширной дедовской библиотеки. Брать рыцарские романы и поэмы домой он опасался: отец сделался ярым противником такого чтения и уже в открытую спорил с дедом о воспитании наследника. Кто бы подумал, что давнее убежище так пригодится…

«Люди Дамиани попытаются тебя задержать и расспросить. Если это произойдет, не препятствуй и отвечай честно. Не бойся — они тебя не тронут. Но по мере сил постарайся избежать такого поворота событий, ибо второе письмо так же требует доставки».

Что ж, намек Одо понял и дал деру, как только письмо очутилось в ладони канцлерского мажордома. Тот слегка поменялся в лице, увидев оттиск на сургуче и кивнул крепким молодцам, но Одо предусмотрительно скромно мявшийся у двери, задал такого стрекача, что успел проскочить в ворота и пробежать половину улицы, прежде чем преследователи опомнились.

Теперь следовало преодолеть Терновый разлом и взобраться на соседний холм, где начиналась квинта Сальвиа. Туда, на Шалфейный перекресток, было адресовано второе письмо.

Нормальные люди белым днем шли по Терновому мосту без малейшего затруднения.

Но сейчас на дворе была ночь, а на мосту — стража, дел с которой Одо иметь не желал. Оставалось два пути: либо дальше вглубь квинты Черрено к самым Серым воротам, где Терновый разлом сужался и обе квинты соединялись обычной улицей, либо вниз, в терновник.

Первый путь был обычным, но долгим и не лишенным опасности новой встречи с городской стражей или людьми канцлера. Второй…

Одо замялся. Лезть вниз он побаивался. Терновый разлом образовался за много лет до его рождения во время Первого великого землетрясения, когда гребень холма, соединявший две квинты враз ушел в недра земные, оставив после себя глубокую трещину. Засыпать ее не стали — строиться по местам, столь явно отмеченным Печатью Земного гнева, считалось очень дурной приметой. Люди считали, что должно пройти не менее ста лет, прежде чем земля успокоится и затянет свои раны. А когда Второе землетрясение еще углубило трещину, все разговоры о застройке увяли сами собой.

Годы шли. Разлом медленно, но верно обрастал терновником, диким виноградом и сказками.

Говорили, что там когда-то после землетрясения обнаружили то ли клад, то ли какие-то старые развалины, но когда любопытные приблизились, с обрыва сорвалась куча глины и камней и едва не погребла под собой всю компанию. Место, как водится, все дружно забыли. Как отшибло. Еще говорили, что в ясные весенние ночи внизу иногда мерцают странные нездешние огоньки. Однажды, когда такие сплетни усилились, префектор выслал отряд стражи. Из разлома извлекли кучку бродяг, после чего огоньки исчезли, и сплетни понизились до обычного уровня. Мальчишкой Одо с приятелями не раз спускался туда и не нашел ничего особо примечательного: трава, сонмы бабочек, шустрые ящерки и невероятно много колючек, продираться сквозь которые в темноте у него не было ни малейшего желания.

Одо отошел от спасительной дыры в стене и присел на краю обрыва, скрывшись в густой траве. Тишина и покой. Даже псы спали. В Черрено селились многие состоятельные горожане, немало было и знати, так что покой здесь ценился. Черная полоса терновника широко тянулась перед ним, слегка шелестя листвой. В небе плыл окрепший, наевший серебро месяц — до полнолуния оставалась лишь пара-тройка дней.

На противоположной стороне вставали черные силуэты зданий. Одо видел острый шпиль святилища Матери-трав-над-Бездной. Спускаться или нет? Может, все же получится пробраться через мост? А если поймают? Оказаться у столба Одо не желал. Может, все же кружной дорогой? Далеко и муторно, да и ноги что-то гудят…

Словно разрешая его сомнения, в глубине разлома защелкал соловей. Его песня беззаботно летела над терновником. Слева отозвался другой, а спустя пару минут со стороны святилища выдал раскатистую трель третий певец.

Разве может быть настоящая опасность здесь в жаркой ночи, когда лунный свет льется над спящим миром, когда звезды так ласковы, а соловьи столь беспечны?

Комар решился.

Путь оказался неожиданно легким. Одо отыскал едва различимую тропку — несомненно, ее протоптали нынешние школяры, жаждущие приключений, и осторожно спустился вниз, натянув шапочку на уши, чтобы не оцарапаться. Лунный свет сквозил сквозь листву. Мерцали звезды. Глаза как-то мало-помалу привыкли и вскоре Комар почти не спотыкался о кочки и не врезался в цепкие ветви, а довольно бодро продвигался по дну разлома.

Соловьи щелкали все так же беспечно и призывно.

Примерно на половине пути через овраг тропа исчезла среди травы. Почва под ногами сделалась топкой: где-то здесь тек ручей, и школяры обычно не совались на его берега. Комар с удвоенной осторожностью двинулся вперед, опасаясь оступиться и сверзиться в воду. Как назло, ветви терновника вновь опустились так низко, что пришлось согнуться в три погибели. Одо чуть ли на карачках пробирался по берегу, когда впереди мелькнул освещенный прогал. И свет, маячивший среди кустарника, отнюдь не напоминал лунный.

Комар подобрался ближе и присмотрелся. По крошечной полянке, со всех сторон окруженной терновником, ползало и копошилось, покачивая фонарем, некое темное согбенное существо.

Одо обомлел. В первый, самый жуткий момент он подумал, что по его душу явилась Молчаливая Эрра, Безгласная Жница, Пресекающая Пути, что единым движением альмеронового серпа перерезает жизненную нить и отделяет душу от тела. Именно так ее и изображали: скрюченная черная старица с серпом в одной руке и фонарем в другой. Некоторые добавляли зашитый рот, как знак обета молчания, и делали руки тонкими и неестественно длинными, будто паучьи лапки. Однако фламины считали таковые изображение непозволительной ересью.

Но тут фигура распрямилась, и стало понятно, что это человек с довольно прямой спиной. И, судя по общим очертаниям фигуры, пусть и скрытой долгополым плащом, скорее всего мужчина. Скорее всего, ибо лицо его, словно у злодея в истории о Данне Ортийском, было скрыто капюшоном с прорезями для глаз.

Человек опустился на одно колено, поставил фонарь наземь и уверенными движениями принялся жать траву вокруг себя, что-то нашептывая под нос.

Травник, с облегчением понял Одо, чувствуя, как отлегло от сердца. В квинте Сальвиа располагалась гордость и слава Виоренцы — старейшая в Тормаре Лекарская школа, по соседству с которой жили многие врачи и травники. Да там даже улицы называли в честь трав и пряностей.

Вот только почему он собирает травы здесь? При школе есть теплицы и аптекарский огород. И отчего он скрыл лицо этим странным капюшоном?

Может, не желает, чтобы его видели за таким занятием? А может, зелье какое колдовское готовит? Комар смутно слышал, что каждая трава должна быть собрана в свой срок да еще с кучей ритуалов.

Ну да и ладно. У каждого свое ремесло. Трудится человек и нечего его отвлекать. Одо скорчился за кустом, надеясь, что травник вскоре отдалится от его убежища, и можно будет беспрепятственно двинуться дальше.

Текли минуты. Поблескивал серп, и корзинка быстро наполнялась. Одо нетерпеливо ерзал, осторожно растирая голени. Снова напомнили о себе отбитые Бельчонком мышцы. Вроде бы и растирал днем каким-то выданным джиори Беллой снадобьем, но вот пробежался и вернулась боль.

— Выпусти меня, — голос раздался внезапно. Одо вздрогнул и поспешно съежился, озираясь. Он никого более не видел, но голос, тяжелый и гулкий, казалось, шел из-за черного камня, одиноко высившегося посреди поляны.

— Спи, — проворчал травник, подняв серп. — Не твое время.

— Выпусти, — повторил голос.

— Я сказал, ступай назад. Зачастил ты. Надоешь скоро.

— Дай выйти. Дай увидеть луну. Я чувствую, как она наливается, и сладкий яд ее тревожит мои сны. Я не усну и не дам спать тебе. Этого желаешь?

Травник отставил корзинку в сторону и сел наземь, положив серп на колено. Где он, думал Комар, тревожно обшаривая взглядом заросли. Где второй? Спрятался за камнем?