Теперь ему девятнадцать. Он учится на втором курсе, знает по именам половину своего факультета, половину общаги и половину ближайшего магазина. И каждое утро у него начинается с одного и того же.

С чужого матюка из коридора.

— Да кто опять полотенце в душ утащил?!

Артём открыл глаза. Потолок, знакомая трещина в виде кривой молнии, соседний кровать, на которой уже ползком сползал к краю Данила, пытаясь нащупать тапочки.

— Это твой боевой клич? — хрипло спросил Артём, потянувшись.

— Это мой крик отчаяния, — Данила нащупал тапки, натянул. — Вставай, герой. Иначе горячей воды мы сегодня не увидим. А я хочу верить, что она существует.

— Она существует минут пятнадцать, — напомнил Артём. — С восьми ноль три до восьми восемнадцати.

— Вот именно, — Данила поднялся. — А сейчас как раз восемь ноль две.

— Супер, — пробормотал Артём, вскакивая. — Бежим, пока умывальники не оккупировали.

Коридор уже жил своей утренней жизнью. Кто-то шаркал в душ, кто-то стоял босиком в трусах, чистя зубы и параллельно споря о том, какой препод хуже. Кто-то только приходил — опухший, с вонью дешёвого алкоголя, прижимая к груди бутылку с минералкой.

— Как будто я в муравейнике, — пробормотал Артём, протискиваясь мимо.

— Ты — большой муравей, — Данила ухмыльнулся. — Муравей-контролёр. Следишь, чтобы мелкие не вымерли.

— Я слежу, чтобы раковина была свободна, — отрезал Артём, занимая умывальник. — Остальные проблемы решим позже.

Минут через десять, озябшие, но более-менее проснувшиеся, они вернулись в комнату. Данила включил чайник, отчаянно жужжащий на старой розетке.

— Так, — сказал он, рывком открывая шкаф. — Что у нас по утреннему меню? А, ну конечно. Лапша. Как оригинально.

— У тебя же есть овсянка, — напомнил Артём, застёгивая рубашку. — Мать тебе полкило присылала.

— Овсянка — это когда жизнь совсем плоха, — возмущённо сказал Данила. — Овсянка — это край. После неё только смерть.

— Скажешь тоже, — фыркнул Артём. — Давай так: сегодня едим лапшу, завтра — овсянку, послезавтра — что-нибудь из нормальной еды, если до этого доживём.

— Ты оптимист, — сосед вздохнул. — Ладно. Жри свою лапшу. Я потом к Ильдару на кашу напросюсь.

Пока они завтракали, Артём одним глазом смотрел на телефон — в чате группы уже неслись сообщения.

«Ребята, у нас первая пара по теормеху отменяется?»

«Кто-то сказал, что да. Кто-то сказал, что нет. Кто-то сказал, что мы всё равно тупые».

«Я видела расписание: у нас её перенесли. Но не знаю, на когда».

«Артём, ты жив? Ты вообще уже в универе?»

Он вздохнул, набрал: «Жив. Иду. Если препод придёт — спасайте мои вещи».

— Опять что-то перенесли? — Данила наклонился к экрану.

— Как всегда, — ответил Артём. — Теормех временно переехал в параллельную реальность. Нас туда не пригласили.

— А жаль, — Данила взял кружку с чаем. — Там наверняка тепло и нет долгов.

Университет утром встречал привычным гулом. В главном корпусе, как всегда, застряла толпа у расписания. Люди тыкали пальцами в листы, фотографировали, спорили.

— Смотри, — Данила ткнул в один из листков. — Наш любимый профессор по матану теперь будет мучить нас не во вторник, а в четверг. С утра.

— Чтоб я так жил, — мрачно сказал Артём. — Четверг утром — это же святотатство. Ещё бы в понедельник на восемь поставили.

— Не говори громко, — Данила оглянулся. — А то услышат и сделают.

Они поднялись на третий этаж. Аудитория уже была наполовину полна. На одной стороне — тихие, аккуратно раскладывающие тетради студенты. На другой — те, кто ещё выживал после вчерашнего, зевая и пытаясь прикрыть глаза ладонями.

У кафедры уже стоял преподаватель по сопромату, Петрович. Тот самый, с которого, по слухам, когда-то начинали все легенды о провалах и пересдачах.

— Тише, тише, — сказал он, хотя в аудитории и так было не то чтобы шумно. — Я понимаю, что вы все хотите обсуждать какие-нибудь сериалы или мемы, но у нас, на минуточку, механика.

— Механика нашего морального падения, — прошептал Данила.

— Тихо, — усмехнулся Артём.

Петрович посмотрел на аудиторию поверх очков.

— Записываем тему, — сказал он. — И да, любителям записывать только дату и название: я вас вижу.

Пошёл обычный университетский ритуал: доска, мел, формулы, тетради. Артём слушал, записывал, иногда задавал вопросы. Рядом Данила пытался одновременно конспектировать и рисовать в уголке тетради карикатуру на Петровича в виде танка.

— Зачем ты это делаешь, — прошептал Артём во время паузы.

— Искусство, — так же шёпотом ответил Данила. — Я так лучше запоминаю. Смотри: вот это — сила, вот это — опора, — он ткнул в нарисованные колёса, — а это мы под ней.

— По-моему, это мы в ней, — заметил Артём.

Петрович в какой-то момент обернулся, подозрительно оглядел ряд, где они сидели. Рука Данилы молниеносно накрыла рисунок.

— Панфёров, — протянул препод. — Вы, я вижу, в полном сосредоточении. Поделитесь с нами, о чём думаете.

— О равновесии, — не моргнув, сказал Данила. — О сумме моментов.

Аудитория тихо захихикала.

— Вот вы сейчас шутите, — Петрович вздохнул. — А потом будете приходить ко мне с большими глазами и говорить: «мы не знали». Знали. Просто не слушали.

После пары народ повалил в коридор. Кто-то сразу побежал курить, кто-то — в буфет, кто-то — искать препода, чтобы «подмазаться» по зачётке.

Артём и Данила спустились на первый этаж, к автоматам с едой. Рядом уже маячил Ильдар, вцепившийся в картонный стаканчик с кофе.

— Ну, как вы? — спросил он. — Живы?

— Мы — да, — ответил Данила. — Моя вера в высшую математику — не очень.

— У тебя её и не было, — заметил Ильдар.

— Я верю во что-то более понятное, — Данила поднял батончик. — В еду.

— Еда — это святое, — согласился Артём. — Кстати, парни, у вас завтра лабораторная по электронике?

— Ага, — Ильдар поморщился. — И наш любимый дядечка с вечно недовольным лицом. Который если видит, что ты всё сделал правильно, пишет «удовлетворительно».

— Это он так мотивирует, — улыбнулся Артём. — Типа, чтобы мы не расслаблялись.

— Лично я от этого хочу расслабиться и уйти, — буркнул Данила. — В другую вселенную.

Учебные будни тянулись своим ритмом: пары, лабораторные, конспекты, ночи перед зачётами, когда вся общага превращалась в тихий шепчущий улей. Днём — лекции, практики, вечное «кто-нибудь делал третью задачу?» и «дай списать хотя бы схему». Вечером — общага с её правилами, нарушениями и разговорами до ночи.

— Ты чего не спишь? — как-то спросил однажды Данила, повернувшись на скрипучей кровати.

Было около часа ночи. Лампа на столе уже давно выключена, но у Артёма на коленях всё ещё лежал учебник, освещённый экраном телефона.

— Завтра контрольная, — ответил он. — Надо повторить.

— Ты уже третий день повторяешь, — буркнул Данила. — Скоро повторишь до дыр. Закрой. Твой мозг не резиновый.

— Это ты от лица своего мозга говоришь, — усмехнулся Артём. — Я ещё не на пределе.

— Ты просто мазохист, — заключил сосед. — Ладно. Делай, как хочешь. Но если завтра свалишься, я тебя поднимать не буду.

— Поднимешь, — спокойно сказал Артём. — Ты добрый.

— Не называй меня добрым, — возмутился Данила. — У меня репутация.

Иногда вечер превращался в маленькую войну этажей.

Однажды в субботу, когда часть общаги решила, что учёба может подождать, кто-то на шестом этаже включил колонки на полную, и по дому понеслись удары баса.

— Я их убью, — заявил Ильдар, вваливаясь к ним в комнату с подушкой в руках. — Я устану, но убью.

— Ты можешь просто прийти и вежливо попросить, — предложил Артём.

— Я уже три раза просил, — мрачно сказал Ильдар. — Первый раз меня послали. Второй раз сделали вид, что меня не слышат. Третий раз сказали: «расслабься, брат». Я не умею расслабляться под их эту… как её… — он мотнул рукой, пытаясь вспомнить название. — В общем, под это.