В середине января британский линкор «Кинг Джордж V» вошёл в Чесапик, чтобы доставить в Вашингтон нового британского посла лорда Галифакса. (Он заменил Лотиана, который неожиданно умер месяцем ранее.) На борту «Кинг Джорджа» также высадились пять старших британских офицеров, одетых в муфтият и указанных в судовом манифесте как «технические советники» Британской комиссии по закупкам. Через несколько дней Маршалл и Старк приветствовали «советников» в Вашингтоне. Американцы подчеркнули необходимость соблюдения секретности, предупредив британцев, что публичная информация об их присутствии «вполне может оказаться губительной» для законопроекта о ленд-лизе, который в тот момент обсуждался в Конгрессе. С этими предварительными замечаниями американские и британские офицеры начали свою беседу, известную под кодовым названием АВС–1 — «Американо-британская беседа номер 1».[807]
Менее чем за год до этого настороженные британские чиновники отказали Самнеру Уэллсу в его просьбе посетить британские экспедиционные силы на севере Франции. Теперь британские планировщики раскрыли свои объятия и справочники для своих американских коллег. До их прибытия Рузвельт изложил свои собственные стратегические взгляды на встрече с военным, военно-морским и государственным секретарями, а также с двумя начальниками служб — Маршаллом и Старком. Указания Рузвельта относительно американских позиций на предстоящих переговорах носили отпечаток «Плана Дог»: продолжение помощи Великобритании; на данный момент оборонительная позиция на Тихом океане, без растраты скудных ресурсов, даже на морское усиление Филиппин. Что касается сухопутных войск, то президент хотел избежать каких-либо обязательств «до тех пор, пока наши силы не окрепнут». Тем временем планировщики должны рассмотреть «возможность бомбовых ударов по японским городам». Когда речь зашла о военно-морском сопровождении в Атлантике, о котором Рузвельт публично отказывался даже думать, президент посоветовал: «Флот должен быть готов конвоировать суда в Атлантике в Англию».[808]
Собравшись с 29 января по 29 марта, англо-американские планировщики выработали существенные соглашения по этим вопросам. Самое главное, они согласились с тем, что в случае двухфронтовой войны в Азии и Европе Германия должна быть побеждена первой, даже с риском серьёзных неудач на Тихоокеанском театре военных действий. Как выразился Маршалл: «Крах в Атлантике был бы фатальным; крах на Дальнем Востоке был бы серьёзным, но не фатальным».[809] И все же по завершении переговоров три вопроса оставались нерешенными: Каким, в свете принятия Ленд-лиза, будет точное распределение производства между британскими и американскими потребностями? Могут ли Соединенные Штаты на самом деле взять на себя обязательства по обеспечению военно-морского сопровождения торговых конвоев с оружием для Великобритании? И как именно Соединенные Штаты могли бы «заставить японскую собаку замолчать в Тихом океане», как ранее выразился Черчилль, не провоцируя войну с Японией?
Весной 1941 года военные и экономические чиновники пытались продвинуться вперёд в рамках этих широких и несовершенных руководящих принципов. Затем, когда официально началось лето, Адольф Гитлер ввел новую переменную, которая угрожала разрушить все и без того нестабильные уравнения планировщиков. 22 июня 1941 года он начал операцию «Барбаросса», нападение на своего предполагаемого союзника — Советский Союз. Состоящая из 153 дивизий численностью около 3,6 миллиона человек и тысяч самолетов и танков, «Барбаросса» стала самым смелым военным предприятием Гитлера на сегодняшний день, а также одной из самых гигантских военных операций в истории. В то время как огромная волна людей и машин вермахта неслась на восток к Москве, в Соединенных Штатах мнения о последствиях этого нового этапа войны резко разделились. Во многих отношениях дебаты об отношениях Америки с воюющим Советским Союзом были повторением давних споров о помощи Великобритании, хотя и осложнялись глубокой идеологической отчужденностью. Смогут ли Советы выстоять под натиском Германии или же они разобьются, как все предыдущие жертвы Гитлера, за исключением Англии? Если русским каким-то образом удастся удержаться на поле боя, как Соединенные Штаты смогут оказать им материальную поддержку — ведь, учитывая коммунистический характер советского государства, должны ли Соединенные Штаты вести общее дело с русскими? «Если мы видим, что Германия побеждает, мы должны помочь России, а если Россия побеждает, мы должны помочь Германии, и таким образом позволить им убить как можно больше людей», — сказал сенатор от штата Миссури Гарри С. Трумэн, выразив в своей собственной неприкрашенной, миссурийской идиоме чувства многих своих соотечественников. «Хотя, — добавил Трумэн, — я ни при каких обстоятельствах не хочу видеть Гитлера победителем».[810]
Из Лондона Черчилль протянул Сталину руку боевого товарищества. «Никто не был более последовательным противником коммунизма, чем я, на протяжении последних двадцати пяти лет», — заявил премьер-министр в радиопередаче 22 июня. «Я не скажу ни одного слова, которое я говорил об этом. Но все это меркнет перед зрелищем, которое сейчас разворачивается… Любой человек или государство, которые борются с нацизмом, получат нашу помощь… Мы окажем любую помощь России и русскому народу».[811] Американские официальные лица, однако, были более осторожны. Военный министр Стимсон передал Рузвельту оценку армии, согласно которой русские продержатся не более трех месяцев и могут потерпеть крах в течение четырех недель.[812] Мысли самого Рузвельта поначалу отражали неуверенность, порожденную этими противоречивыми оценками: «Теперь начинается эта русская диверсия», — писал он послу Уильяму Д. Лихи в Виши, описывая события в Восточной Европе, что свидетельствовало о согласии президента с оценкой Стимсона и армии. Но Рузвельт добавил: «Если это будет нечто большее, чем просто это, то это будет означать освобождение Европы от нацистского господства».[813]
Как и Черчилль, Рузвельт не питал иллюзий относительно сущностной природы советского государства. Несколькими месяцами ранее он с некоторой неохотой согласился на просьбу Элеоноры выступить на собрании спонсируемого коммунистами Конгресса американской молодёжи. «Советский Союз, — сказал президент молодым людям, собравшимся на лужайке Белого дома, — как известно всем, у кого хватает мужества посмотреть правде в глаза, управляется диктатурой, столь же абсолютной, как и любая другая диктатура в мире». В толпе левых студентов раздались возгласы.[814]
Но какими бы идеологически отвратительными ни были Советы, во время опасности, как гласит старая поговорка, позволительно идти с дьяволом. Точно так же, как он отверг совет своих военных начальников о том, что Британия не выдержит, Рузвельт теперь отбросил их пессимистическую оценку ситуации в России и осторожно склонился к сотрудничеству со Сталиным. Возможно, он полагал, что операция «Барбаросса» предоставила ему уникальную, дарованную небесами возможность укрепить непрочную логику его стратегии короткой войны. Сохранение русской армии в полевых условиях, безусловно, отсрочило бы и даже сделало бы совершенно ненужной отправку американских войск в Европу. Подозрение, что Рузвельт холодно просчитал именно такую возможность, гноилось в сознании Сталина в последующие месяцы и годы.
Чем бы он ни руководствовался, летом 1941 года президент предложил советскому послу Константину Оуманскому составить список предметов, которые Соединенные Штаты могли бы поставить советским вооруженным силам. Через неделю русский дипломат представил подробный запрос. Важно, что в него вошли такие промышленные материалы, как станки, прокатные станы и установки по крекингу нефти для производства авиационного бензина. Эти предметы, рассчитанные на долгосрочную поддержку механизированной армии, убедительно свидетельствовали о намерении Советов вести длительную войну. Вскоре это впечатление было убедительно подтверждено Гарри Хопкинсом, который в конце июля отправился в Москву в качестве личного посланника Рузвельта и положительно отозвался о решимости Сталина, подобно тому как Самнер Уэллс помог Рузвельту оценить волю Черчилля к войне в 1940 году. Вскоре Рузвельт положил ещё больше американских яиц в русскую корзину. В начале августа он приказал поставить сотню истребителей, даже если их придётся взять из армии США. «На следующей неделе сразу же отправляйте самолеты», — проинструктировал он своего помощника. «Возьмите тяжелую руку и действуйте как репейник под седлом… Наступите на него».[815] Несмотря на то, что в сентябре Черчилль откровенно предупредил его, что британские чиновники, ведущие переговоры с Советами, «не могут исключить впечатления, что они могут думать об отдельных условиях», в следующем месяце Рузвельт убедил Конгресс включить Советы в программу ленд-лиза, открыв возможность для получения помощи на общую сумму около 10 миллиардов долларов.[816]
