Голос Ральфа звучал ровно и холодно. В нём не было привычной для Альберта насмешки, и от этого он воспринялся жёстче. Сухо и холодно, как поднявшаяся на морозе пыль.

– Да. Глупо было надеяться на понимание у того, кто пришёл из Хрустального Дома.

– Правда? То есть на то, что Альберт тебя понимает, ты не надеешься?

– Я не хочу об этом говорить.

– Когда я получу мои деньги? Они нужны мне быстро.

– Когда рак на горе свистнет, – с усмешкой проговорила Катрин. – Я не люблю, когда меня шантажируют.

– Я не считаю мои законные требования шантажом.

– Это твои проблемы.

Ральф склонил голову на бок и какое-то время молча разглядывал собеседницу.

– Ты считаешь мои требования самонадеянными и чрезмерными? А собственные завуалированные просьбы стать твоим научным подопытным кроликом из-за любви к невинным деткам, тебе не кажется абсурдным? Мы же оба прекрасно понимаем, что кровь ты брать у меня планируешь не из пальца или вены.

– Хочешь, чтобы я тебе заплатила?

– Чёрт возьми! Всё, чего я хочу – это то, что принадлежит мне по праву! – вспышка была внезапной, как удар молнии. – Я вообще не понимаю, почему должен что-то тебе объяснять? Угрожать, шантажировать! В общем так, милая Кэтти, слушай и запоминай – или я получу то, что мне нужно. Либо ты пожалеешь о своей несговорчивости.

– Зачем тебе миллион? Для начала, мог бы запросить сумму поскромней?

– Может быть за тем, что я не планирую клянчить деньги каждый квартал? – ледяным голосом осадил он её.

Катрин была склонна к тому, чтобы начать сомневаться, и она уже начинала. С одной стороны, Ральф был как бы и прав. Она всегда подозревала, что отломила слишком большой кусок пирога. Ей двигала даже не жадность, а страх прослыть мягкотелой. Каждый раз, когда она выписывала чеки, Линда глядела на неё с осуждением и жалостью – мол, глупая дурочка совершенно не умеет управлять деньгами. Альберт ни словом, ни взглядом не осуждал, но… она знала, он не считает, что Катрин способна всерьёз управлять активами.

На самом деле деньги были в его руках и в руках Синтии. Она лишь ширма.

– Вам стоит обговорить этот вопрос с Альбертом.

По тонкому лицу скользнуло выражение скуки и презрения:

– Наследница – ты. Так что твоё слово должно быть решающим.

– Решающим оно и будет. После того, как он одобрит. Не понимаю, что сложного в том, чтобы поговорить. Мне казалось, что вы неплохо ладили.

– Да. Мы неплохо ладили. Но это было до того, как он застукал меня в постели с Синтией.

– Что?!

– Я переспал с его сестрой. Был слишком пьян, чтобы отказывать даме. Ну, и вообще отказывать дамам не в моих привычках. Твой жених, насколько я понял, не одобрил нашей связи.

– Ещё бы он её одобрил! Синтия же твоя дочь, урод!

В комнате воцарилась тишина, тяжёлая, как гранитная плита. Было слышно, как взволновано дышит возбужденная, раздосадованная и растерянная Катрин.

– Да. Я понимаю. Спать с собственными детьми, даже если ты никогда их до этого не видел, даже если они выглядят тебе ровесниками, даже если вся ситуация выглядит как полный бред – нехорошо. Правда, я не уверен, что твой жених бесится только из-за этого… мне показалось, там и банальная ревность имела места.

– Я не желаю больше тебя слушать! Убирайся отсюда вон.

– Куда? В дом моей любовницы-дочери? Или, может, ты предпочитаешь, чтобы я пошёл к Альберту и попытался помириться с ним всеми доступными и привычными мне способами.

– Мне без разницы, что ты станешь делать, но, если ты немедленно не уйдёшь, я вызову охрану.

– И будешь разочарованна их неэффективностью. Послушай, Кэтти, моё терпение на исходе. Я ещё раз тебе говорю, медленно и доходчиво: мне нужны деньги. Ты дашь их мне и проблем ни у кого не будет. Я выйду в эту дверь, и мы расстанемся. Может быть и не навсегда, но обещаю – у тебя будет время от меня отдохнуть. Откажешь? Что ж? Тогда мне действительно не останется ничего другого, кроме как пойти к Альберту. Ты правда этого хочешь? Чтобы мы с ним сейчас встретились?

В ресторане, где они договорились встретиться с Альбертом за ужином, звучала приглушённая музыка, сиял приглушённый свет, хрустела от белизны скатерть и витали тонкие, ненавязчивые ароматы изысканной еды. Пространство было устроено таким образом, что начинало казаться, будто вы тут наедине, а стюарды незаметны, словно домовые эльфы – блюдо что только не плывёт по воздуху само. Но как только тебе потребуется консультация, тут же вас оказываются готовы обслужить в соответствии с вашими пожеланиями – точно согласно указаниям, но без раздражающей суеты.

Катрин с грустью заметила, как стремительно и быстро привыкает к лучшему. Ей теперь казалось невыносимым сидеть в многолюдной пиццерии, где оглушительно громко ревела попсовая музыка, перекрывая не менее многоголосные разговоры неприхотливой публики.

Интроверт по натуре, она всегда любила уединение и тишину. Толпа раздражала и угнетала, не умение большинства людей соблюдать личные границы, невоспитанность, выдаваемая за простоту, причиняли почти физическую боль.

Этот мир, в которой она перенеслась словно по волшебству, прозрачный, тихий, прохладный и немноголюдный – это был её рай. В нём легко дышалось и не оставалось поводов для раздражения.

Альберт молча выслушал её рассказ о незапланированной встрече с ново-воскресшим родственником.

– Ты отдала ему деньги?

– Сам как думаешь?

– Почти не сомневаюсь, что да.

Катрин попыталась по интонации жениха понять степень его недовольства и несогласия с её действиями. Судя по ровному голосу и совершенно бесстрастному выражению лица – он был зол. Когда Альберт злился, он никогда не повышал голоса. Ей вообще сложно было представить его обзывающимся, замахивающимся для драки, недовольно ворчащим. Аристократизм старой закалки заключается в том, что ты можешь быть мерзавцем без нравственных принципов, но ты никогда не нарушишь тысячу правил – не будешь вульгарным, нелепым, смешным. Между грубостью аристократа и демократичного пацана такая же разница, как между «теплое лето» и «тёплая зима».

Порода в людях, как и порода в звере – всегда даст себя знать. А дворняжка может быть преданной и милой, но дворняжкой она от этого быть не перестаёт. Если беспородные будут скрещиваться с породистыми – последних не станет.

– Почему ты на меня так смотришь? – между бровей наметилась морщинка.

Катрин в ответ улыбнулась:

– Я знала, что ты не одобришь.

– Я этого не сказал. На самом деле, учитывая все обстоятельства, он вполне имеет право на свою долю и в чём-то ты рассудила вполне справедливо.

– Не знаю, огорчит ли тебя это, но к справедливости моё решение не имеет никакого отношения. Мне он не нравится. Я не хочу его больше видеть. Если есть возможность откупиться от него деньгами, я рада поступить так. Если бы можно было так же отделаться от твоей дорогой сестры, я бы, не раздумывая, заплатила в три раза больше. Жаль, она совершенно не нуждается в финансах и так легко нам от неё не отделаться.

Как всегда, при упоминании Синтии лицо Альберта застыла алебастровой маской.

–Кстати о Синтии…

– Вся твоя предыдущая речь вовсе не стремилась поближе к этой, излюбленной тобой, теме, – с усталостью в голосе и налётом ядовитого сарказма проговорил Альберт со вздохом.

– Ральф сказал, что он переспал с твоей сестрой.

– У вас был час откровений?

– Нет, просто я попросила его обращаться с просьбами о повышении его благосостояния к твоей светлой персоне, – Катрин тоже не брезговала сарказмом. – Он, со своей стороны объяснил, почему желает избежать вашего, более тесного, общения.

– Понятно.

– А мне – нет.

– Что именно – нет? Он упомянул, что ты в курсе. Ты же ни словом мне об этом не обмолвился.

– А должен был?

Катрин в сердцах положила вилку на стол, которую до этого нервно крутила в пальцах чисто машинально.