— Скоро будем у других, — донеслись слова Карла, почти заглушённые рёвом мотора. — Наверное, там она.

Машина взобралась на пологий холм и остановилась, не доезжая до вершины. Волк, услышав это, тоже замер, оглядываясь. Его всё ещё тянуло вперёд.

— Дальше так, — сказал Карл. — Я с Верным разведаю, сюда нам или нет. Если он поведёт мимо этого посёлка, вернусь, поедем. Сразу всей компанией да с шумом лезть туда не будем. Если Каверза здесь, погляжу, как её вытащить. Теперь слушайте сюда: если заметите, что там, внизу, началась заварушка, а я к вам возвращаться не спешу, или того хуже, кто незнакомый пойдёт в вашу сторону, разворачивайтесь и прочь, ясно? Вот этот рычаг, затем педаль… Парень, сюда смотри! Запомнил?

— Рычаг, потом педаль, — повторил Прохвост.

— Тормоз — вот это. Ускорение вот тут, на ручке. То и другое жать плавно, не дыша, как будто тянешь кошелёк из чужого кармана, понял?

— Никогда таким не занимался, — хмуро ответил Прохвост.

— Так напряги воображение. Тут ещё с непривычки равновесие можешь не удержать, если не получится, просто всё бросайте да бегите. И если я вляпаюсь, не вздумайте лезть за мной. Попытайтесь где-то пересидеть, ждите людей Эдгарда, они о вас позаботятся, если найдут. На холме сейчас не маячьте, один кто-то пусть наблюдает, остальные — подальше. Ну, удачи мне.

Карл повесил ружьё за плечо и зашагал, не оборачиваясь, вниз, следом за волком. Только ворона ссадил и оставил на холме. Тот не выглядел довольным, но послушался.

Прохвост остался наблюдать. Он сообщил, что Карл дошёл до посёлка, а затем потерял его из виду.

Ожидание было мучительным, но Хитринка и не предполагала, каким оно окажется долгим. Солнце встало над головой, затем затянулось пеленой облаков. Немилосердно терзал пустой живот. Ворон клевал мешок с углём и проделал дыру.

Заскучавшая Марта ныла, затем уснула, проснулась, вновь принялась жаловаться на скуку. Прохвост лежал на животе, не сводя глаз с посёлка, лишь иногда отходил размяться. Он видел движение внизу, но никакой паники.

— Куда мог провалиться проклятый Карл? — в который раз спросила Марта. — А вдруг он там наелся да уснул? И забыл о нас.

— Не мог забыть, — отрезала Хитринка. — Лучше попробуй ещё поспать, а то неясно, будет ли позже время на это.

Между тем становилось всё холоднее. Вечерний мрак обступал и этот холм, и посёлок под холмом. Кое-где уже зажглись огни. И крепло понимание, что что-то пошло не так, но в том они и сами себе боялись признаться.

За окном темнело, когда Грета спустилась по лестнице, кутаясь в одеяло.

— Что делаешь? — сонно спросила она и закашлялась — недавняя простуда ещё давала о себе знать.

— Да вот, выгадываю себе ещё сколько-то дней жизни, — сосредоточенно произнёс хвостатый.

На небольшом листе бумаги — простом, а не таком, который мастера используют для чертежей — он нарисовал стеклянную колбу с медным низом. Ту самую, из видения, показанного пернатым. Время от времени Ковар прикрывал глаза, стараясь точнее припомнить детали. Крышка? Вроде она выглядела вот так, с барашком сбоку. Ещё были трубки. Две, три? Кажется, всё-таки три.

— Чем я могу помочь? — спросила Грета, подсаживаясь к столу.

— Ты отдыхай, — улыбнулся ей хвостатый. — Не хватало ещё, чтобы опять разболелась. Я сам.

— Не спится мне. Уснёшь тут, когда отец… Мне хотя бы будет дозволено проводить его в последний путь, или и попрощаться не дадут? — горько спросила девушка.

— Не знаю, — вздохнул Ковар. — Если вправду хочешь занять себя делом, завари, пожалуйста, чаю, да покрепче. Не для питья, бумагу состарить. А ещё, может, помнишь, когда мы с мастером делали портсигар, ну, такой, с дамой? В прошлом году или годом раньше?

— В прошлом, — припомнила Грета. — Незадолго до того, как я поступила помощницей в лавку. Я запомнила заказчика, потому что встретила его одним из первых на работе, он грубо обошёлся с моей напарницей. Руки распустил, получил пощёчину, и бедняжку Розмари выставили в тот же день. Эрма заявила, что с клиентами недопустимо так обращаться, хоть бы что они ни творили.

— И ты тоже терпела такое обращение? — помрачнел хвостатый.

— Что ты, — покачала головой Грета. — Я же не из бедной семьи, так что ушла бы при первом подобном случае. Отец и не хотел, чтобы я шла в лавку. Говорил, вот выйду замуж, к чему мне… Бедный, глупый отец…

Ковар бросил работу, придвинул свой стул поближе. Поправил одеяло, сползшее с хрупких плеч, обнял дочь мастера.

— Мне тоже его не хватает, очень не хватает, — признался он. — Твой отец был хорошим человеком, лучшим, которого я знал. Столько сделал для меня… и мы помирились, знаешь. А потом… а потом я не смог ему помочь…

— Хороший мой, я не знаю, в чём было дело — нет, если не готов, не рассказывай. Но против правителя ты был бессилен, — сказала ему Грета сквозь слёзы. — Это не то, с чем можно бороться.

— И всё-таки я борюсь, — упрямо сказал хвостатый. — Наврал ему с три короба, и он пока мне верит. Вот только Эдгард куда-то запропастился некстати. Боюсь, без него мне долго не продержаться.

— Если я его увижу, тотчас пошлю к тебе, — пообещала Грета. — Он ведь сумеет тебя найти?

— Сумеет, он часто к нам заглядывал.

Дочь мастера утёрла лицо и поднялась, чтобы заварить чай. И пока она занималась этим делом, Ковар незаметно ей всё и выложил — об Альседо, о его нерождённой дочери, о том, что запаял два семечка таинственной лозы в механическое сердце, да одно оставшееся запрятал в волка. Рассказал, где провёл месяцы лета.

— Я боюсь, что Эдгард решился на какой-то рискованный поступок, — сознался под конец хвостатый. — Уж очень странно он себя вёл в те последние дни, когда я видел его. Только бы он был жив.

— Будем надеяться, что это так, — сказала Грета, ставя на стол кружку с тёмной жидкостью и кладя подле неё тряпицу. — А то, что ты рисуешь, и есть механизм, внутри которого господин Ульфгар держит яйцо?

— Верно, так и есть. Мне осталось придать изображению старый вид, чтобы правитель поверил, что рисунок сделан не сегодня.

— А затем?

Хвостатый поморщился.

— А затем… Ох, Грета. Затем, боюсь, я оболгу человека, и если мне поверят, ему не жить. Я и выбрал-то плохого, жестокого, только чувствую себя таким же злодеем. И чем дальше, тем меньше решимости пойти на этот шаг. Как же всё это мерзко, гадко! Вот бы Эдгард нашёл способ привести сюда пернатых из третьего мира, чтобы они навели порядок. Или пусть раздобудут древесину и тот, кто готов, покончит с Ульфгаром. Я всем сердцем желаю этому гаду смерти, и прихвостней его мне не жаль, вот только не могу я своими руками!..

— Тогда, может, просто убежим? — предложила Грета. — Деньги есть, отец оставил достаточно. Я бы с радостью ушла из этого города. Знаешь, как они посадили меня в темницу?

Ковар помотал головой.

— Так слушай: в лавку зашла покупательница. И до того долго подбирала букет, что за нею собралась очередь. Требовала заменить то один цветок, то другой. Этот ей не подходил, тот казался несвежим. Несколько раз она порывалась расплатиться, при этом её туго набитый кошелёк видели все в лавке, но затем возвращала деньги в сумочку и просила заменить ленту, бумажную обёртку, добавить ещё веточку. У меня уже голова шла кругом. И вдруг она как завопит на всю лавку, что кошелёк пропал! Двери тут же заперли, и посетителей, несмотря на возмущение, обыскали. В какой-то момент я почувствовала тяжесть в кармане. Кошелёк подбросили мне, и я до сих пор не поняла, кто и когда это сделал. Так что в темницу меня садили по обвинению в воровстве, вот так-то. Соседи теперь не здороваются, о возвращении в лавку можно и не мечтать.

Грета горько усмехнулась.

— Когда меня выпускали, предупредили, чтобы не болтала много. Так что имя мне не очистить, да и не станет слушать никто. А господину Ульфгару на руку, чтобы истинных причин никто не знал.