— Спускайся! — повелительно говорит он.

Я борюсь с искушением двинуть ботинком ему в лицо. Любопытно было бы посмотреть, как изменится его выражение. Кажется, он что-то такое чувствует, потому что хватает меня за рукав и стягивает. Швы куртки трещат.

— У тебя, не иначе, все карманы набиты талисманами силы? — ехидно протягиваю я, когда уже стою на земле и оправляю одежду.

— Тренировки, — коротко отвечает мой спутник. — Нельзя во всём полагаться на колдовство. Вперёд, пройдёмся к морю.

Мы шагаем по песку к кромке воды, сегодня спокойной. Остро пахнет водорослями и гниющей рыбой, выброшенными вчерашним штормом. Я вижу одного или двух небольших серо-коричневых крабов, разгуливающих по берегу.

— Сестра изведётся, когда обнаружит мою пропажу, — говорю я.

— Не волнуйся, я её предупредил, — спокойно отвечает Гилберт. И обо всём-то он подумал, впрочем, как всегда. — Устраивая нашу встречу, она представляла её иначе, но нам совершенно точно необходимо поговорить.

— Да что ты, поговорить? — я оборачиваюсь к нему, стою, упираясь пальцем в его грудь. — А мне казалось, ты не любитель разговаривать. При последней встрече ты что-то не хотел со мной говорить, и в следующие три года я тоже не слышал от тебя ни слова!

— Не три, а чуть больше двух. Послушай…

Но я совершенно не желаю слушать. Когда-то я думал, что хорошо знаю человека, стоящего передо мной. Я считал, что трудности, пережитые вместе, нас сплотили. Конечно, я понимал умом, что пути у нас разные, но не видел причин, по которым они не могли бы время от времени пересекаться. Разве он не мог бы иногда навещать меня? Отец всё о нём знал и не был против, по крайней мере, не говорил о том ни разу. Разве не мог бы я бывать у него? Даже Эрнесто, проклятье, даже Эрнесто побывал в тех краях, стоило ему только захотеть! А я не получил от так называемого друга ни весточки, ни слова!

Я много писал ему. Ничего, конечно, не отправил. «За пределы королевств, в Мёртвые земли, в поселение колдунов» — не то место, куда доходят письма. Но он-то мог бы, бывая в других деревушках и городках, черкнуть мне хоть пару слов. Чтобы я хоть знал, что у них с Нелой всё хорошо.

Я долго ждал, но однажды понял, что напрасно. Что тот, которого я считал другом на всю жизнь, больше во мне не нуждается и не намерен вспоминать о прошлом. Тогда я тоже решил о нём забыть, надеясь, что он не покажет носа из своих болот. А он взял и заявился!

Мне казалось, я уже давно успокоился, но все чувства вдруг поднялись из глубин души, как осадок во взболтанной бутылке дешёвого вина.

И потому я замахнулся как следует, но в следующее мгновение вдруг оказался на коленях, лицом к песку, с рукой, завёрнутой за спину.

— Проклятое колдовство, — шиплю я.

Пробегающий мимо краб останавливается прямо под моим носом, задумчиво щёлкает клешнёй и тянется к моему лицу.

— Да что вам всем видится колдовство? — раздаётся у моего уха возмущённый голос. — Если бы ты меньше сидел в мягких креслах в обнимку с бутылкой, я бы не одолел тебя так легко. Но нет, тебе приятнее думать, что всему виной колдовство, а не твои лень и распущенность.

— Да что ты…

— Нет, ты уж послушай!

Мою руку выворачивают ещё сильнее, я невольно наклоняюсь ниже. Краб ликует — ещё немного, и мой нос станет его добычей. И другой рукой не отогнать, я опираюсь на неё всем весом.

— Ты думаешь, мне легко было уезжать, не прощаясь? Считаешь, что я шагнул за порог — и всё забыл, и не скучал, и не хотел тебя повидать?

— А разве нет? — тревожно говорю я (тревожно потому, что нахальный краб как-то сумел привстать, и мой нос в большой опасности).

Гилберт отпускает мою руку, и я сразу же выпрямляюсь, к ужасному негодованию краба.

— У меня ведь и товарищей до тебя не было. Конечно, мне было очень трудно отказаться от первого человека за всю мою жизнь, решившего, что я достоин дружбы, — признаётся он, садясь прямо на песок в своей аккуратной тёмной одежде. — Но я знал, что нам лучше не продолжать общение. Мы говорили с твоим отцом, и он был согласен.

— Мне он ничего такого не говорил! — возмущаюсь я и тоже сажусь на песок.

— А что ему было говорить? Мне казалось, он не стал бы запрещать прямо, но поблагодарил меня за благоразумие. Возможно, он надеялся, что ты быстро забудешь наше недолгое путешествие и станешь жить так, как тебе и следует. Я понимал, что прощаться нужно надолго, возможно, навсегда. Но не нашёл в себе сил сказать о том в последний вечер. Представил, насколько ужасным будет подобное расставание… и предпочёл уехать тайно, запомнив тебя улыбающимся и спокойно побеседовав напоследок.

— Вот как?… Ах ты гад проклятый! — кричу я, вскакивая на ноги.

Мой собеседник бледнеет и тоже встаёт.

Приложив усилие, я отрываю от верхней части ноги краба, который всё же решил не оставаться без добычи, и забрасываю его в море.

— Краб, — поясняю я. — Больно ущипнул. Так на чём мы остановились?

Гилберт всё ещё ошеломлённо смотрит на меня, но вдруг на его лице появляется широкая улыбка, а затем он хохочет. Глядя на него, я и сам начинаю смеяться.

— Ладно, — говорю я. — Рассказывай, как ты жил все эти годы.

Я коротаю вечер в своей комнате в компании большой кружки чая (да, всё верно, именно чая) и потрёпанной книги «Сказки четырёх королевств».

Снаружи сгущаются синие сумерки. Хоть вечера довольно прохладные, но я не закрыл окно, и оттуда доносится спокойное дыхание моря.

«Сказки» не очень занимают меня, и я едва ли уже вижу, что читаю, погрузившись в мысли о сегодняшнем разговоре.

Для Гилберта всё устроилось не так уж плохо. Хоть мы и старались скрыть его сущность, но о том знал мой отец, знал король Эвклас (пришлось предупредить, что за гостей он принимает), и как-то это разошлось по придворным, а затем вышло за пределы их круга. А я даже не предполагал, что по королевствам гуляет сильно приукрашенная история о том, как юный и прекрасный колдун спас непутёвого принца (просто нелепо, прекрасный из нас двоих — это ведь я). Да и от кого бы я это услышал, если с простыми людьми не общался, а окружение старательно молчало.

В течение долгих месяцев мои спутники по прошлому приключению изучали колдовские книги, пытаясь самостоятельно, без наставников, узнать хоть о чём-нибудь. А бедная Нела, как оказалось, даже и не умела читать, и ей пришлось учиться сперва самым простым вещам.

Но она, как поведал Гилберт, была очень старательна и в скором времени запомнила столько всего, что теперь, пожалуй, даже и его обогнала в успехах. Хотя он ведь знает так много бесполезной ерунды — даже и не представляю, кто мог бы знать больше.

Сейчас на попечении Нелы остаются двое мальчишек и одна девочка, причём последнюю заботливо привели родители и испросили позволения её навещать. Люди стали куда меньше бояться колдунов.

Гилберт сказал, что Кайя — травница из окрестностей Холмолесья, которая однажды спасла мне жизнь — тоже перебралась в Мёртвые земли. Её упросила Нела, которая хотела овладеть, помимо колдовских, и обычными человеческими знаниями. Так что добрая целительница теперь жила с ними.

А ещё к ним неожиданно прибилась прачка из Царь-Лодочки. Бедная девушка росла сиротой и странности свои тщательно скрывала, а когда подросла, стала зарабатывать на жизнь стиркой белья. Обладая тем же даром, что и Нела, она могла согревать руками воду, что облегчало и ускоряло работу. Прежде бедняжка и помыслить боялась о том, чтобы отправиться в Мёртвые земли — полагала, что колдуны занимаются лишь чёрными делами — но теперь осмелилась.

За нею пришёл (и остался) её суженый, который был совсем не колдуном, но зато великолепным плотником, и его умение весьма пригодилось. Там стряслась какая-то душещипательная история вроде того, что девушка считала себя недостойной любви, но герой её грёз, чудом преодолев непроходимые топи, заявился, весь в тине, и наотрез отказался уходить. Пришлось приютить и его.