Как не странно, её слова задели Кинга. Черты его лица заострились, взгляд потемнел. Но она не боялась его, не испытывала в тот момент ни страха, ни гнева.

Какое-то странное отрешение от всего, будто смотрела на происходящее с высоты птичьего полёта и её уже не могли ни остановить, ни задеть, ни ранить.

Обманчивое чувство ложной безопасности, разумом она это понимала.

Так чувствуешь себя после часов долгого безудержного плача, бессонной ночи или приёма слишком большой дозы успокоительных – безразличной ко всему и странно просветлённой.

– Вы не боитесь Бога? Или Высшей силы? – спросила она.

– Трудно бояться того, чего нет. Полагаете, если бы этот ваш бог существовал, он бы не остановил меня?

– Полагаю, нет. Вы ему безразличны. Вы считаете себя несокрушимым и неуязвимым?

– Вы готовы назвать моё слабое место? – слабо усмехнулся Кинг.

– Нет.

– Выходит, вы согласны, что мне нечего бояться в этом мире? И никакой кары за мои грехи на самом деле не последует?

– Вам нечего бояться в этом мире. В этом и есть ваша кара, Рэй Кинг. Ничто не наполнит вашу пустоту и ничто не озарит вашу тьму. У вас никогда не будет достойного противника. В своей Вселенной вы будете прибывать в вечном одиночестве, вечной горечи, вечной злобе. Год за годом вас станут окружать такие же пустые, жадные, никчёмные люди. От всей души желаю вам долгих лет жизни.

Синие глаза Кинга засветились, словно в них зажглись огни Святого Эльба. Губы казались слишком красными и чувственными.

В одно мгновение тайный демонический лик, прячущийся за человеческим проступил так явственно, что не заметить этого было невозможно.

Мягко и стремительно, словно пантера, передвигающаяся вместе с ночными тенями, сливающаяся с ними, Рэй Кинг приблизился, нависая над хрупкой фигурой невысокой беспомощной девушки, не сводящей с него спокойного, мудрого взгляда, который редко встретишь и у более зрелых женщин.

Он наклонил голову так, словно собирался поцеловать её.

Линда не шелохнулась, не сводя с него выжидающего взгляда.

На мгновение дикая, нечеловеческая ярость исказила его черты, словно ломая изысканную совершенность линий, смешивая их, но через мгновение лицо его снова приняло ироничное, насмешливое, спокойное выражение:

– Я недооценил тебя, Линда Филт. Ты сильнее и умнее, чем я думал.

– И что с того?

Бледная рука с красивыми музыкальными пальцами, которые никогда не касались клавиш рояля, легко взлетели к её лицу и заправили прядь волос за ухо.

– Что из этого? Кто ж знает? Мне кажется, что ничего хорошего. К сожалению, вы правильно заметили одну закономерность: люди, имеющие несчастье мне по-настоящему нравиться, умирают в первую очередь. А я не умею отказываться от того, что хочу. Поэтому… бегите из города как можно быстрее. И, если вам повезёт, бог даст, мы больше никогда с вами не встретимся.

– Я уеду, как только управлюсь с делами Катрин.

– В таком случае вас здесь и похоронят. Катрин – Элленджайт. Она проклята так же, как всё, что связано с этим именем. Этого не изменить. Она обречена. Вы же ещё можете спастись.

Линда в недоумении пожала плечами:

– Всегда удивлялась способности атеистов не верить в бога, зато верить в дурацкие приметы. Никто не проклят от рождения. А даже если и так… этого мало, чтобы я бросила друга в беде.

– Друга? Или клиента?

– В данном случае и того, и другого.

– Что ж? Желаю удачи в борьбе с ветряными мельницами, мисс Филт, – откланялся Рэй Кинг перед тем, как направиться к двери.

Взявшись за дверную ручку, он мгновение помедлил и, бросив на Линду последний взгляд через плечо, добавил:

– Пусть вас хранит тот, в кого я не верю.

Я помню, как умирал.

Нет, я честно собирался это сделать. Помню огонь. Помню Синтию. Помню жуткое чудовище, что подползало ко мне, подтягиваясь на полуразложившихся (или полу-восстановившихся, кто теперь-то, поймёт?), конечностях. И всё казалось таким логичным, завершённым и правильным. Мы чудовища. Чудовища должны умирать больно, жутко и мерзко – как жили.

Только разве может быть что-то правильно в неправильном мире?

Чёрта с два мы умерли. Выжили, как миленькие.

Голова болела. Горло саднило. Желудок казался пробитым несколько раз и набитым острыми иглами или десятком разбитых острых осколков, сердце словно крутилось в мясорубке. Но я, так его, растак и раз-эдок, был живёхонек.

Свет больно ударил по глазам, стоило их открыть. Зажмурившись, я медленно повторил попытку. Из светящейся мутной вуали наконец собрался, как из кристаллов, образ дорогой сестрички. Тоже целой и невредимой. Даже не подурнела, закоптившись. Та же белая кожа, те же золотистые, как солнечные лучики, локоны, нимбом сияющие вокруг ангельского лица настоящей ведьмы.

Судя по всему, случившемуся, ведьмы в прямом смысле этого слова.

Синтия сидела в кресле напротив меня, закинув ногу на ногу, покачивая острым каблучком. Вся такая деловая и строгая! Классический чёрный низ (брюки со стрелками) белый верх (строгая, почти офисная блузка), с лёгким уклоном в романтику в виде тонкой нити жемчуга. Естественно, натурального.

И лишь бокал с алым вином выбивался из строгого образа. Ведьму всегда узнаешь. Как и дьявола. За любым, даже самым ангельским видом, демон проколется в деталях.

– Прочухался? – ледяным голосом осведомилась дражайшая моя половина.

Я не стал отвечать. Она и так видела, что я в сознании. Зачем бесполезно тратить ресурсы?

Аккуратно пристроив тонкую длинную ножку фужера на подлокотники, Синтия поднялась, приблизилась и со всего маха отвесила мне оплеуху. Щёку обожгло, удар был такой силы, что голова непроизвольно мотнулась, как у куклы.

Как непредсказуемо-то, Господи!

Мне было всё равно. Хочет драться – пусть дерётся. Мне всё равно, а ей, как говорится, приятно.

– Какого чёрта ты это сделал?! Ты понимаешь, что ты всё испортил?! Я столько лет вынашивала этот план, столько вложила, а ты…

– Сколько часов я был без сознания? – приподнявшись на локтях, я обнаружил, что мы покинули склеп и сейчас находимся в гостиной.

– Часов?! Да ты трое суток не приходил в себя. Ты же походил на обугленную головёшку. Даже не знаю, получится ли тебе восстановиться на этот раз или шрамы так и останутся портить твоё смазливое личико, – едко закончила она свою фразу.

Я бросил испуганный взгляд в зеркало, чем изрядно её повеселил:

– Ты всё тот же самовлюблённый идиот, братец. Люди не меняются.

Как остроумно-то! Но её попытка меня уязвила. Потому что заставила повести себя глупо. Смерти я не боюсь, боли – не боюсь, гадить по-крупному и даже пойти на преступление могу, как жизнь показала, а вот угроза подпортить моё точёное личико заставляет нервничать, как красотку-блондинку.

– Чего ты хотел всем этим добиться?

– Я тысячу и один раз уже говорил тебе, Синти, чего я хотел. И теперь хочу: чтобы ты оставила в покое Кэтрин. Но покоя у неё не будет, пока я жив, потому что друг друга мы с тобой явно не оставим. Такой выход казался мне самым верным. Он позволял не предавать ни одну из вас.

– Какая прелесть. Почему тебя всегда влечёт всё пафосное?

– Не говори, что тебя не влечёт, – отмахнулся я.

В памяти снова и снова вставало то жуткое чудовище, что впилось в меня перед тем, как я потерял сознание.

– Как нам удалось выбраться?

Синтия едва уловимо пожала плечами:

– Я погасила огонь.

– Как? Там же полыхало будь здоров. Вернее, здоровым, оказавшись в таком пламени, точно не останешься.

– Пришлось потратиться. Когда рядом источник крови можно позволить себе быть расточительной. Тебе от этого, конечно, лучше не стало. Но ты заслужил это. Заслужил и кое-что похуже своей совершенно дикой выходкой. Я считала, что знаю тебя, и могу просчитать, но ты, братец? Ты всегда найдёшь чем меня удивить. Тебя следует наказать за это.