— Не соврал он. Я сам мастерил её, и если бы только мог, сам бы и отдал.

— Дедушка в это и поверил. Хвастал всем, говорил, мол, скоро сынок объявится, пойдём на рыбалку, как прежде. Не уследили мы однажды, он как-то бочку взял, ноги в тот день промочил, жар поднялся. С удочкой той мы его и схоронили.

Повисло молчание.

Хитринка шмыгнула носом. Хоть и прошло уже три года, а те дни вспоминать было больно до сих пор.

— А бабушка что?

— Когда мы деда… Как не стало его, так она тоже недолго жила. Сказала, сил больше нет, прощения попросила. Ещё просила, если однажды мы вас увидим, чтоб передали: они вас любили и ждали до последнего, и что они не держали зла.

— Ох, если бы я только мог что-то изменить…

— Да что уж теперь. Надо жить дальше.

— Спасибо тебе, что сестру не бросил. Если бы не ты, всё могло обернуться куда хуже. И как только ты справился, ведь и сам был мал!

— Бабушка с меня клятву взяла, что я не оставлю Хитринку. Только это она зря, я бы и так не оставил, ведь мы всю жизнь вместе. Глупо, может, звучит, но она и есть вся моя жизнь.

— А я, парень, погнался за мечтой однажды, да так встрял, что потерял всех, кто был мне дорог. Надеюсь, дочь однажды меня простит.

Тут Хитринка ощутила, что ей больше не хочется сидеть за бочкой, в сырой тени. Она поднялась, отряхнула платье и робко выглянула из-за угла.

Трое сидели на крыльце. Там была ещё и Грета, которая не проронила ни слова, оттого Хитринка не подозревала, что она тоже здесь. Захотелось спрятаться опять, но все повернулись к сараю, и ещё раз сбегать было совсем уж глупо.

Так что Хитринка, глядя в землю, медленно подошла к крыльцу, и этот незнакомец, её отец, поднялся навстречу и крепко её обнял. Грета спустилась тоже и обняла их обоих.

Прохвост поднялся с места, улыбаясь, и собирался уйти в дом, но Грета протянула руку, так что и ему пришлось подойти. Так они и стояли вчетвером, и Хитринка ощущала себя ужасно нелепо, но при этом её переполняло счастье.

Дверь открылась, и во двор вышел Карл. Наверное, Грета поманила и его, потому что он ответил:

— Ну нет, это без меня. Вот уж правду говорят, что от счастья люди глупеют. Видели бы вы свои рожи!

Но никто на него не обиделся.

Карл пошёл к фургону, стоявшему за забором, и со страшным скрежетом что-то оттуда вытащил. Он проволок это сквозь калитку и дальше по двору, к сараю. При этом он кряхтел так, будто у него вот-вот спина переломится. Хитринка, обернувшись, поняла, что Карл тащит разбитого волка.

— А до тебя, бедняга, никому и дела нет, да? — приговаривал он. — Вот как сразу о тебе забыли…

— Карл, да оставь, я потом им займусь! Тебе и волк-то этот никогда не нравился.

— Ничего, пёсик, сейчас поглядим, как тебя на ноги поставить, — упрямо сказал Карл, делая вид, что ничего не расслышал.

Тут раздался странный, незнакомый шум, и мир будто потемнел. Хитринка подняла глаза: едва ли не всё небо покрыли движущиеся точки. Это они шумели, как ветер, а порой вскрикивали тонко и протяжно.

— Что это? — в недоумении спросила она.

Её отец поднял глаза, поглядел, прищурившись. Подобное зрелище он наблюдал в последний раз в далёком детстве.

Затем улыбнулся и ответил:

— Это птицы возвращаются домой.

За железным плетеньем стеблей и шипов,

Показалось, звездою блеснула мечта.

Никаких сожалений у тех, кто готов

Непомерной ценою стремиться туда,

Отвергая сомненья и страх,

Оставляя себя на шипах.

Ты прошёл это поле, едва уцелев,

Только главного так и не понял. Гляди,

Что манило тебя — отраженье в стекле,

Настоящие звёзды горели в груди.

Ты их все растерял по пути.

Лето третьего года новейшего мира подходило к концу.

В этот солнечный, но не жаркий день на Вершину Трёх Миров взошли двое — широкоплечий светловолосый мужчина лет сорока и тоненькая девочка, едва достающая ему до плеча. Белые пряди её волос трепал ветер.

Девочка ненадолго отвернулась. Скрестив руки на груди, она оглядывала зеленеющие окрестности. Повела плечом, и плащ, укрывающий её сзади до колен, качнулся.

Впрочем, если приглядеться, становилось понятно, что это вовсе не плащ, а серебристо-белые крылья, сложенные сейчас. Перья едва заметно мерцали, будто окутанные лёгкой дымкой.

— Наверное, я пожалею, — сказала девочка, оборачиваясь и жалобно поднимая брови. — Я уже жалею. Глупость мы задумали…

— Договорились ведь уже, — твёрдо сказал её спутник. — Я буду осторожен, обещаю. Оружие у меня есть, припасы…

— Как и у других, только их шло два десятка, а ты один!

— Так мне потому и легче будет. Одного, глядишь, никто и не заметит, если там враги. Я далеко не пойду, осмотрюсь, а через две недели встретимся с тобой на этом самом месте. Если не смогу прийти в положенное время, я весточку оставлю. В убежище на той стороне, в тайнике.

Девочка всё молчала, грустно глядя на него, и мужчина поторопил:

— Давай же, Марта, открывай врата, пока нас не хватились!

Пернатая вздохнула, покачала головой и повернулась к серебристым аркам, возвышавшимся неподалёку.

Арки эти состояли из цельных стволов, причудливо изогнутых, и не людская то была работа. Корни необычных деревьев уходили в толщу земли, лозы росли и сплетались, оставаясь живыми. Почву вокруг усеивали семена, маленькие, светлые, будто из четырёх половинок сердечка. А вот листьев у серебряных лоз не было.

Однажды их пытались сжечь, убить в них жизнь, и лозы долго стояли чёрные, помертвевшие. И надо же, как изменились за последние годы.

Девочка погладила тонкие стволы, к чему-то прислушалась, ведомому лишь ей, и выбрала одну из арок. Вынула из складок белых одежд нелепый нож, грубо выструганный из дерева. Поморщившись, провела лезвием по ладони и тут же прижала её к серебристой коре.

Арку затянуло туманом, и сквозь его зеленоватый морок проступили очертания иного мира.

— Ну, до встречи, — сказал мужчина, поправил лямку заплечной сумки и торопливо шагнул вперёд.

— Удачи тебе, — донеслись до него прощальные слова. — И обязательно вернись, слышишь?

Открытые ненадолго, врата растаяли, оставив человека один на один с незнакомым ему, неприветливым миром. Первым делом странник огляделся.

Миров было всего три: Лёгкие земли, оставшиеся позади, Ясные, куда пока никто не совался. И Светлые, родной мир Марты, где она когда-то родилась в первый раз.

У пернатых, в отличие от людей, два рождения. Сперва — яйцо. Затем из него, согретого родительским теплом, на свет появляется младенец. Дальше уже дитя растёт, как самое обычное. Крылья прячутся до поры, и со стороны ребёнок пернатых выглядит сущим калекой с кривой спиной.

Это меняется в день пятнадцатилетия, когда дитя проходит Испытание. Поднявшись на Вершину, бесстрашный малыш делает шаг с самой высокой точки, и в падении раскрываются крылья. С этого дня пернатому не повредят уже ни яд, ни оружие, ни болезни — лишь клинок из древесины лозы может разрезать плоть. Глаза меняют цвет, становясь прозрачно-голубыми, точно подсвеченный изнутри лёд. Пернатый, прошедший Испытание и принявший свой истинный облик, может песнями ускорять рост всего, что рождает земля.

Лёгкие земли благодаря Марте вновь начали зеленеть и дышать. Такая юная, да ещё в одиночку, не могла она сделать многого, но и этого хватило, чтобы спасти людей от голода. Его костлявый призрак надвигался уже на деревушки и города, истощённые бездумным правлением господина Ульфгара.

Путник вздохнул, припомнив, как Марта проходила своё испытание три года назад. Не было у неё ни поддержки родителей, ни положенных почестей, ни праздника. Лишь страх да спешка, да кучка случайных спутников, и солдаты господина Ульфгара стреляли вслед. Сам он, Гундольф, пытался тогда остановить девочку, в последний миг узнав, что Испытание не проходят до пятнадцатилетия. Марте в тот год исполнилось лишь одиннадцать.