За спиной плеснула вода.

— И плавать никогда не научусь… Представляешь, в мире есть море, и оно не для меня. А мне так хотелось… плавать…

— Так может, перчатку можно смастерить такую, чтобы воду не пускала? — откликнулся Гундольф.

— Рука же тянет на дно!

— Сколько той руки? Не утянет. Ну, поплавки какие-нибудь нацепить ещё.

Вода полилась, и Гундольф фыркнул, отплёвываясь.

— Перчатки, поплавки, — с горечью возразила Кори. — Ты что, не понимаешь главного? Это не нормально, я никогда не буду нормальной! Никогда, до самой смерти!..

Она упала на смятую постель, отвернулась к стене и закусила край подушки. Ненавистна была рука, и ненавистна слабость, и что так легко приходят слёзы, стоит лишь подумать… И перед кем открывается? Зачем, чтобы ещё раз пожалел? А потом обоим гадко. И ведь обещала себе молчать… ах, ну да, слово отброса со Свалки ничего не стоит, даже данное себе.

— Был у нас в городе старик, — задумчиво сказал за спиной Гундольф, шурша тряпицей, — что любил разгуливать в одной простыне. Бабочкой себя воображал. Ну, выйдет, соседи да прохожие бегут стражу звать, и всё как-то нам с напарниками везло, что в нашу смену это выходило. Он бежит, крыльями своими машет, дамы визжат, мы ухватить его пытаемся. Отворачиваемся, краснеем, зеваки толпятся, свистят, хохочут. Потом его в лечебницу. Выйдет, поживёт один недолго — и по новой. Вот это, я понимаю, ненормальный.

— Да что ты… Бабочка — это птица?

— У вас такого нет, что ли? — спросил Гундольф, звякая кружкой о край ведра. — Букашка это.

Полилась вода, после кружка звякнула снова.

— Червячок маленький, меньше мизинца. Только и может, что ползать. А потом укутывается, плетёт вокруг себя кокон, укрывается от мира. Какое волшебство там происходит, неизвестно, но в один день кокон лопается, и червячок выбирается наружу уже с крыльями. Расправляет их, обсыхает. Крылья яркие, красивые, как цветочные лепестки. И летит.

— Ты ведь это сам придумал? — не поверила Кори. — Разве такое бывает?

Гундольф возился молча, долго не отвечал.

— Бывает, — ответил он наконец безрадостным голосом. — Кабы ты врата не сломала, могла бы и сама поглядеть. Да что уж… Думаешь, тебе одной есть о чём жалеть? У каждого свои потери. А дальше два пути: или вспоминать о том, чего не будет никогда, растравлять раны, или дать им зажить. И идти дальше.

— А если не заживают? Если никак не заживают?

— Так ты проверь, не ковыряешь ли эту рану, — угрюмо посоветовал Гундольф. — Нормальная ты или нет, тебе одной решать.

— Мне? Это мир за меня решает!

— Нет, только ты сама.

Кори не стала спорить, хотя и хотелось. Объявить себя нормальным, если ты урод — всё равно что выйти в одной простыне и воображать, что это крылья. Тот старик в его мире тоже наверняка полагал, что он в порядке.

Но когда осмеливался показать другим такого себя, люди звали стражу.

Какая же радость — вымыться дочиста! Казалось, смыл с себя всю грязь последних дней, и не только ту, что была видна глазами. Вот только в сон теперь клонило, сказалась бессонная ночь.

Из-за двери доносились голоса соседей, и они тоже звучали убаюкивающе, почти как шум моря. Гундольф зевнул, тряхнул головой, но дремота не отпускала. Даже холодная вода не придала бодрости.

— Я прилягу на часок, — виновато сообщил он Кори. — За час что сделается? Вымотался, всю ночь грузы таскал, после лодку разгружал. Сил уж нет, чуть в тазу не уснул.

Его спутница, поднявшись на локте, сверкнула глазами. Видно, хотела возразить, но передумала. Поднялась, уступая постель.

— Только ты не убегай, хорошо? — попросил он. — Разбудишь меня, а то просплю до завтра.

И провалился в сладкую темноту, едва коснулся подушки.

Долго ли спал, он не знал, но ощутил, что Кори лежит рядом. Повернулся во сне, вытянул руку и почуял тепло чужого тела. И правда, куда ещё ей было деваться в тесной комнатушке, заставленной теперь вёдрами и тазом, не топтаться же у двери.

Не открывая глаз, Гундольф притянул Кори ближе и замер, устроившись удобно. Подумал сонно: удивительно, ведь ничего ему в ней не нравится ни внутри, ни снаружи, отчего же тогда так хорошо? Вот госпожа Первая как раз в его вкусе, только к ней не тянет. А эта нескладная девочка, порывистая, колючая и упрямая, кажется сейчас такой родной, будто знал всю жизнь.

Отчего это так, разбираться не хотелось.

Он вдохнул её запах. Дам, с которыми Гундольф проводил время в прошлом, окутывали ароматы духов — и лёгкие, и такие, что дурманят голову похлеще вина. А чтобы голова кружилась от одного лишь запаха тела, было впервые.

Выдохнул, коснулся дыханием тёплой кожи между шеей и плечом. Прижался лбом, губами — нежно и легко, большего и не хотелось. И вновь крепко уснул.

Разбудил стук в дверь.

Гундольф вынырнул из сна, не понимая до конца, почудился этот стук или был взаправду. И совсем близко увидел глаза Кори, распахнутые широко. Шум, видно, и её застал врасплох, и не успела она ещё спрятаться, надеть привычную маску, и была так беззащитна, что казалось, в глазах видна вся душа. На миг подумалось даже, выйдет прочесть её мысли без всяких слов… Но стук повторился, разрушая волшебство.

Кори нахмурилась, приподнялась в тревоге. Повернулась к окошку — последние лучи густо золотили стену напротив.

— Сколько мы спали? — воскликнула она, усаживаясь рывком и поспешно натягивая ботинки. — И вздумалось же мне лечь! Как же некстати, где была моя голова!..

— Ну, тебе тоже отдых нужен, — произнёс Гундольф, тронув её за плечо. — Не хватало, чтобы опять свалилась.

И крикнул тому, за дверью:

— Да иду я, иду!

Это оказался Симен. Обычно молчаливый и угрюмый, сейчас он был сам на себя не похож.

— Значит, не врали, что ты вернулся, — сказал он Гундольфу. — Здесь-то что делаешь?

И тут же пояснил поспешно, отчего интересуется:

— К источнику твой друг приходил. Они почти уверены были, тебя на свете больше нет. Ты им весточку ещё не подал?

— Друг, говоришь? — переспросил Гундольф. — Это который?

— Чернявый, глядит этак с прищуром. Имя я позабыл.

— Джозеф?

— Точно.

— Ага, спасибо за новость, — кивнул Гундольф. — Я к нему загляну.

И собрался прикрыть дверь, только Симен не дал.

— Я войду, — то ли спросил, то ли сказал он и тут же двинулся плечом вперёд, втекая за порог.

Не выталкивать же силой! Гундольф отступил на шаг, уступая дорогу, и его бывший напарник тут же оказался в комнате весь и запер за собой.

— От двери отойдём, — зашептал он. — Слушать будут.

Отходить было почти и некуда. Пришлось переставлять вёдра в угол, одно в другое, и с грохотом оттаскивать полный воды таз. Кори сидела на краю постели, подтянув колени к груди, и помогать не рвалась. Симен встал у окна, опершись на узкий подоконник, и пригляделся к ней.

— А я ведь тебя тоже знаю, — заявил он. — Видал пару раз. Это ведь ты приходил по ночам за товарами?

Кори не спешила отвечать, даже головы не подняла, и по одному виду её напряжённой спины можно было сказать: вопрос ей не по душе. Гундольф припомнил, что там говорили о парне, который возил телегу до него. Неужели то была Кори? Тяжёлая работа, не женская совсем. Глупая девочка, она-то как во всё это влезла? С её рукой таскать такие грузы!..

— Ну, я, — процедила наконец Кори сквозь зубы. — И что с того?

— Да так, — сказал бородач, обернулся к Гундольфу и продолжил, понижая голос:

— Ты же вернулся в город с этими…

Лицо его дёрнулось.

— Ну, с теми, кто… — ещё раз попытался бородач, подняв руку и пошевелив пальцами.

— С калеками?

— Точно. С ними, да? Это правда, что там все наши со Свалки?

Гундольф пожал плечами.

— Все, не все — не знаю я. И откуда они, тоже не спрашивал. Но по разговорам понял, многие знают Раздолье, жили здесь прежде.