С того дня отец не смог больше рыбачить, потому принялся расставлять в лесу силки на зверя. И если везло, попадался кролик.

Одним промозглым осенним утром, когда всё вокруг — и воздух, и одежда, и рыжие листья под ногами — пропиталось белым туманом, мальчишка с отцом углубились в лес. У них была корзина для грибов и надежда на то, что в расставленных ловушках, хотя бы в одной, не пусто. Так оно и случилось, но находка была неожиданной.

— Ни шагу! — скомандовал отец, подбираясь, выставляя вперёд руку с ножом, который и грибы-то едва срезал.

Мальчишка насторожился, пригляделся и увидел, что так напугало отца. В тонкую верёвочную петлю угодил механический волк.

Зверь, похоже, был повреждён. Одна из задних лап конвульсивно сокращалась. Пластины на левом боку отогнулись, а какие-то и оторвались даже, и под ними виднелся механизм, забитый грязью. Из щелей на спине и из раскрытой пасти временами выходил пар.

Такой крупный зверь с лёгкостью должен был бы разорвать петлю, но этому дело оказалось не по силам. Он слабо повернул морду на звук шагов, глаза его на миг вспыхнули красным, а затем потускнели. Что-то скрипело внутри, будто бы волк скулил.

— Вот так зверь! — обрадовался мальчишка и рванул вперёд. — Мы возьмём его себе, да, папа?

Отец молниеносно ухватил сына за рукав, дёрнул назад с треском.

— Дурень! — прорычал он, и ничего грубее мальчишка в жизни своей от него не слыхивал. — Ты хоть соображаешь, что перед тобой? Это боевая машина, один из захватчиков старого мира, и для нас он — враг! Там, где проходили такие волки со своим хозяином, оставались лишь выжженные пустоши, пока старый мир не покорился! Утопим его в болоте.

— Но он плачет, отец, — не сдавался мальчишка. — Слышишь? Ему больно. Может быть, он не злой!

— Машины не бывают злыми или добрыми, — отрезал отец. — Они выполняют приказы, только и всего. Для такого существует лишь один приказ: выследить и убить. Наверное, жертва оказалась проворнее, вот он и покалечен.

С этими словами он достал из торбы, висящей на боку, небольшой медный рог.

— Беги, — приказал он сыну, протягивая рог, — и созови соседей. Пусть прихватят палки и верёвки или ремни. Я останусь ждать тут.

На берегу мальчишка замешкался. Сжал губы, шмыгнул носом.

Он в жизни не видывал таких сложных поделок, да ещё и так близко. Если б отец только позволил оставить волка себе, лучшего подарка и пожелать нельзя! Ведь этот зверь не пытался напасть. Может быть, он никому и не причинял зла?

Мальчишка постоял ещё немного, подбирая слова, но никакие не казались ему достаточно убедительными. Почему, ну почему только родители так упрямы, особенно отец? Отчего им не нравятся ни механизмы, ни его мечты? И что станут делать с волком, неужели правда утопят?

Он окинул взглядом бедную неприглядную картину — моховые островки посреди мутной жижи, сколоченные из хлама жалкие домишки, каждый в одну комнату, не больше. И как только можно было уйти из города, где растут высокие каменные дома, а под ногами твёрдые дороги? Ведь сражения позади, да и волки, говорят, выслеживают теперь только тех, кто преступил закон. Мальчишка никак не мог взять в толк, чего ради жить здесь, если в мире есть города.

Он бы не отказался проехаться на экипаже. Однажды ходил через лес, к дороге, и видел такой. Потом, правда, влетело от отца, но оно того стоило. Лететь бы серебристой молнией, разбрызгивая камни из-под колёс, ловя ветер в лицо!

А здесь были только бочки со спиленными бортами. Потрёпанные, чиненые-перечиненые. Вот и сейчас две или три сушились на берегу, поблёскивая свежими смоляными нашлёпками. Нечем гордиться, если плавал на такой.

Мальчишка с ненавистью поглядел на изогнутое тело рожка, зажатого в руке. Совсем ему не хотелось… а кто станет его слушать? Что ещё он мог сейчас сделать? Может, вечером поговорит с матерью, может, получится хоть её убедить. А сейчас придётся поступить так, как велел отец.

Он вдохнул поглубже и поднёс рожок к губам.

Более всего на свете Хитринка, рыжий огонёк, ценила тишину и уединение.

Эта черта могла достаться ей от бабушки. Завирушка, да будет легка её следующая жизнь, переселившись на Моховые болота, сразу облюбовала небольшой островок поодаль от жилья прочих переселенцев.

А может быть, виноват и дедушка, да будет счастлив и он тоже, где бы ни странствовал его дух.

— А кто обитает во-он на том островке? — поинтересовался Хвост-Хитрец, ещё юный, только прибывший в эти места, у старого обитателя болот.

— Завирушка, — ответил тот. — Премерзкая девчонка. Встретишь её, бывало, скажешь «доброе утречко!» и только начнёшь по доброте душевной пересказывать последние новости, как она выпучит на тебя свои глазища, развернётся да и прочь пойдёт, даже на приветствие не ответит. Будто не нашего роду-племени, до чего же угрюмая и недружелюбная! И двух слов за жизнь свою, наверное, не сказала… стой, ты куда это?

Но Хвост-Хитрец, подняв с земли свой единственный узелок с пожитками, уже прыгнул в бочку с проржавевшим ободом, одну из многих, служившую тут лодкой, и оттолкнулся шестом, взяв курс на островок. Бочка была широкой, устойчивой, со спиленным верхом.

— Тьфу, — только и сказал его недавний собеседник. — И этот такой же. Два сапога пара!

И так и вышло. Хвост-Хитрец и Завирушка отлично поладили. Если что и омрачало когда их жизнь, то сын.

Ковар никогда не понимал, зачем прозябать на болотах, и едва только смог, перебрался в город, из которого однажды бежали его родители.

С тех пор лишь единожды он и появился на родном пороге.

— Ваша внучка, — хмуро произнёс Ковар вместо приветствия, отводя мокрую тёмную прядь, прилипшую ко лбу.

И пока Завирушка и Хвост-Хитрец ахали над вопящим свёртком, их сын неслышно шагнул за порог и растворился в ночной тьме, в шуме ливня. Больше никогда они его не встречали и не получали ни единой весточки. И никто из встречных, бывавших в городе Пуха-и-Пера, не мог припомнить, что видал там кого-то похожего на Ковара.

Впрочем, городом Пуха-и-Пера город звался давно, в те времена, когда миром правили пернатые. Сейчас он именовался городом Пара, но и бабушка, и дедушка терпеть не могли это название и не употребляли его.

Как бы то ни было, с момента появления у них Хитринки жизнь стариков пошла повеселее.

— О-хо-хонюшки, — сводил брови в притворном сочувствии Криводух, тот самый сосед, что любил поболтать. — Помрёте вы, значится, старички, и останется девчонка сиротинушкой.

Завирушка и ухом не вела, слыша такие речи, лишь задирала нос выше и проходила мимо. А Хвост-Хитрец скалился, и Криводух потом долго жаловался сочувствующим, что его опять обидели.

Вот только вышло так, что Криводух же первым и помер, оставив внучка-сиротку. Чем-то скверным болел в ту зиму народ на болотах, и малыш Прохвост разом потерял родителей, а затем и деда. Что удивительно, никто из тех, с кем приятельствовал и делился сплетнями Криводух, не спешил забрать дитя, и в конце концов Завирушка явилась в опустевшую лачугу, из которой второй день доносился плач. В тот день у Хитринки и появился названый брат. Но это дело прошлое, вернёмся к настоящему.

Так вот, Хитринка ценила уединение и тишину, именно потому она сейчас и бродила в весьма скверном настроении по берегу болота. Поодаль парили механические светляки, то зажигая, то гася свои неяркие желтоватые и зелёные огоньки, а больше здесь не было ни одной живой души.

Прохвост, чтоб он был неладен, с утра сочинял новую песню. А когда Прохвост находился в таком настроении, соседствовать с ним становилось решительно невозможно.

— Ла-а-ла-ла! — напевал он, пока Хитринка, пытаясь оставаться спокойной, штопала прохудившиеся чулки.

— Там-там-там, — звучал на всю хижину голос Прохвоста. Затем к этому добавилось позвякивание жестяных тарелок, на которых он отбивал ритм.