И никто уже не глядел, люди ли, хвостатые. Лишь Гундольф, заклятый враг, прицепился отчего-то и не давал покоя.

Мальчишка хвостатый уклонился от очередного камня. На что рассчитывал этот людской ребёнок? Хвостатые очень ловки. Но как же некстати толстяк явился — дома никого, и отец не придёт на помощь. Камни — полбеды, ну а как доплывёт до островка? В ближнем бою он всё-таки сильнее, а бежать отсюда некуда, и двери хижины не запираются. А самое плохое, опять изломает поделку!

— Что, крыска, струсила? — ехидно протянул Гундольф, пригибаясь за очередным камнем. Голос его, отражённый от стен бочки, звучал гулко. — На, получай!

Хвостатый опять увернулся. Наклонился подобрать с земли тележку, которую мастерил из палок, и думал бежать в дом, но тут крик Гундольфа заставил его бросить дело и оглянуться. Совсем не победный это был крик.

Проржавевшая бочка, пожалуй, не лучшее средство, чтобы плыть через топь, да ещё и с грузом камней на дне. Толстяк немало потрудился, собирая снаряды для атаки. Борта и так-то стояли едва не вровень с зелёной водой, а после броска, в который Гундольф вложил всю силу, бочка накренилась и зачерпнула вонючую жижу.

Мальчишки замерли, глядя друг на друга. Никто из них не знал, что делать. Голубые глаза, округлившиеся от страха, не отрывались от тёмно-карих, тоже широко раскрытых.

Но вот страх пересилил гордость.

— Помоги! — прохрипел Гундольф, у которого от ужаса перехватило дыхание. — Ковар, вытащи меня!

Вспомнил-таки имя, а то всё «крысёныш» да «крысёныш».

Хвостатый раздумывал недолго. Лезть в воду — верная смерть. Бочка недалеко от берега, протянуть бы что-то длинное, но что? Свой шест этот герой упустил. На замшелом островке ничего не росло, не хранилось тут и веток, заготовленных для растопки. Родители не раз повторяли, что огонь на болотах лучше не разводить. Зимой грелись, натягивая на себя ворох тряпья, а питались тем, что растёт в лесу, да птичьими яйцами. Вот только рыбу ели варёной, но рыбачить ходили к лесному озеру и огонь разводили там же.

Рыба! В углу у двери хижины стоит отцова удочка, доставшаяся тому ещё от деда, а тот её, верно, где-то стянул, уж больно хороша она для хвостатых. Не один сосед просил обменять, но отец удочку берёг. Удилище длинное и должно дотянуться до бочки.

Мальчишка метнулся к двери.

— Куда ты? Не бросай меня! — заорал за спиной глупый Гундольф. Лишь бы не принялся барахтаться со страху и не утоп взаправду.

Ковар оглядел хижину в последней надежде, но нет, здесь действительно не оказалось ничего другого, что подошло бы, кроме отцовой удочки. Поколебавшись мгновение, мальчишка решительно протянул руку и сжал удилище, а затем поспешил наружу. Пришлось войти в воду едва ли не по пояс.

— Держи!

Толстяк дёрнулся, ухватил широкий конец удилища. От страха он, похоже, ничего не соображал, уж точно не заботился о том, чтобы удочка осталась целой.

Немного погодя мальчишки сидели рядком на берегу, промокшие, перепачканные, и размазывали слёзы по лицам. Гундольф, наверное, от пережитого страха и унижения, а вот хвостатый плакал об удочке, сломанной в двух местах. Неясно ещё, что скажет отец. Но не гнев отцовский страшен, а просто — жаль эту чудную удочку, и что отец огорчится, и что всё это ради толстяка, чтоб он был неладен.

— Слышишь, — вдруг зло сказал Гундольф, — не думай, что мы теперь друзья!

Больше они не перемолвились ни словом, пока сумерки не сгустились над болотами и родители хвостатого не вернулись из леса.

Первым делом отец отвёз толстяка родителям, которые уже хватились отпрыска, а затем долго сидел, крутя изломанное удилище так и сяк.

— Ты поступил правильно, — только и сказал он сыну. Даже бранить не стал, но на душе у мальчика всё равно было горько.

— Я вырасту и сделаю тебе удочку ещё лучше, — пообещал он. — Самую прочную, которая никогда не сломается!

— Чудачина, — улыбнулся отец, ероша тёмные волосы мальчишки. — Что ж, буду ждать. Не спишь-то чего?

— Да что-то… — замялся мальчик. — А расскажи мне ещё про город!

Отец хмыкнул.

— Ну что ж, — сказал он. — К западу отсюда есть город с широкими улицами, вымощенными камнем, и высокими домами, как две или даже три хижины, поставленные друг на друга. Прежде он звался городом Пуха-и-Пера, и правили им пернатые, живущие в серебряном дворце. Не только городом, конечно, а всеми нашими Южными долинами. Так уж повелось издавна, что пернатый народ заботился о Лёгких землях. И Восточными равнинами управляли они же, и севером.

Мальчишка зевнул, устраиваясь поудобнее. О том, что Лёгкие земли делились на юг, север и восток, плавали в Бескрайнем море и были прежде под властью пернатых, он уже хорошо знал, и это было не интересно.

— Пернатые, говорят, чем-то были похожи на людей, но мне их видеть не довелось, — продолжил между тем отец. — Наружу они выходили редко, обычно от их имени действовали наместники. Внешние стены дворца были искусно выплетены из серебряного кружева таким образом, что там и сям образовывали клетки, и в них жили певчие птицы. Обычные, не разумные. Как они пели по утрам! Весь город, казалось, наполнялся этим пением. К каждой клетке был приставлен особый человек. Вот отец Гундольфа, к примеру, служил прежде досмотрщиком тридцать седьмой клетки…

— Скука, — вздохнул мальчишка. — Ты дальше расскажи!

— А что дальше, — помрачнел отец. — Дальше с севера пришёл властелин стальнозубых волков. Убил пернатых, что правили городом, певчих птиц разогнал, фонтаны снёс, а дворец разрушил до основания. Возвёл новый, из камня и металла. Повелел открыть больше кузниц и мастерских и принялся создавать неживую жизнь.

В чём-то стало удобнее — ведро из колодца больше не приходилось тащить руками, и станки появились, которые за ткачей выполняли их работу, и тележки, пыхтя паром, поехали с грузами сами по себе, без коней. Но цветы в городе все умерли, а деревья парков пошли на растопку. Вместо птичьего пения жителей начали будить фабричные гудки да шум машин, а воздух стал до того густым и невкусным, будто не дышишь, а вязнешь в смоле. И небо, голубое небо в городе можно увидать теперь только с высокого шпиля колокольни, которую тоже превратили в мастерскую, а колокола заменили тикающими часами.

— Вот бы поглядеть на эти машины, — мечтательно протянул мальчишка. — Как жаль, что вы ушли из города! Я бы устроился в мастерскую, выучился обращаться с металлом и творил всякие чудеса!

При свете маленького фонаря, внутри которого загорались и гасли светляки, было видно, как отец покачал головой.

— Кто бы тебя взял, — возразил он. — Таких, как мы, и на шаг не подпускали к мастерским. Разве что мусор, сваленный у чёрного хода, позволяли забирать.

— Но времена-то изменились! — с мольбой произнёс мальчишка. — Если здесь, на болотах, мы мирно соседствуем с людьми, то, может, и в городе тоже? Может быть, сходим туда…

— Нет.

— Поглядеть хоть разок!

— Нет, я же уже сказал.

— Но почему, отец?

— Я не одобряю того, что сделали с городом, да и со всем нашим миром. Не хочу этого больше видеть и не понимаю, как может мой собственный сын мечтать о машинах! Они мёртвое, уродливое и бездушное подобие жизни, и на сторону нового правителя я никогда не встану, лучше уж сгнию на болотах. Спи, и чтобы больше ни слова!

— Но я бы делал красивые, — упрямо прошептал мальчик, отворачиваясь к стене. — Механических светляков, что светили бы ярко-ярко и не умирали. Птиц, которые бы пели прекрасные песни и не требовали корма! И скакунов, преодолевающих огромные расстояния без устали…

И он уснул, и мечты вставали перед ним, будто наяву.

Ночную тишину нарушали лишь жабьи трели, и далёкие звёзды глядели на болото, затерянное в лесной глуши.

Да, из-за удочки всё и началось.

Новое удилище, пусть и не такое дивно гибкое, ещё можно было смастерить, благо лес под боком. Но леска порвалась, и единственный крючок остался где-то на дне, а в маленьком болотном поселении таких вещей не достать. Нужно было ждать торговца, редко проезжавшего через эти места, делать заказ, затем опять ожидать. Да ещё нашлось бы чем расплачиваться.