— Чего без воды? — спросил Джозеф.

— Да там, — замялся парень, — Гундольфа не было сегодня. У источника какой-то злой дядька работал, я хотел взять воды, да как-то не задалось.

— Хотел или просил?

— Да ладно тебе, Джо, позже сходим…

Тут незадачливый водонос схлопотал подзатыльник и ойкнул. Бросил вёдра, прикрывая голову.

— Как тебя только, дурня, сюда отправили? — возмутился его старший товарищ. — Ты и за полным столом с голоду помрёшь, есть постесняешься. Сам пойду.

Он наклонился, поднял вёдра с пола, поглядел тяжело на Хенрика и вышел.

И тут Эрих рассмеялся. Нехороший это был смех.

— Вряд ли вы ещё увидите своего друга, — сообщил он. — Они с Йоханом полетели доставлять припасы. И как вы могли заметить, Рафаэль в городе, а ваш товарищ не вернулся.

Тут у мальчишки на душе стало так гадко, как давно не было.

Он выбежал прочь, не желая, чтобы его видели. Всё расплывалось перед глазами, будто глядел сквозь мутное стекло, и если протереть рукавом, лучше не становилось. Свернув за угол, Флоренц уселся на землю, прижавшись к тёплому кирпичу старой стены, и разревелся.

Он оплакивал приморское поселение, с которым за годы сроднился. Причал, у которого никогда больше не встанет корабль, и сам корабль, до последнего уголка знакомый, ушедший навеки на дно. Людей, с которыми расстался, не попрощавшись, и в этой жизни уже не увидится.

Он плакал по матери, почти забытой. Вставало перед глазами её худое лицо, рано постаревшее, не улыбающееся никогда. Она не говорила, что любит, но растила их, заботилась об Эрихе, как могла, как о родном. А тот расплатился их жизнями за лучшую долю для себя, едва подвернулся случай.

Мальчишка плакал о брате, который у него был прежде. Тот никогда не вернётся, никогда Флоренц его не отыщет. А этого, чужого и злого, видеть не хотелось. Слишком больно было от того, что лицо его как у прежнего Эриха, и такие же кудри, и даже улыбка — но внутри-то он другой! Надоело обманываться раз за разом, надоело!

Мальчишка стискивал зубы, чтобы не всхлипывать тяжело и некрасиво. Он мотал головой, не желая верить, что Гундольфа больше нет. Ведь они же только недавно плавали взапуски и ловили рыбу, только недавно Флоренц, лёжа на песке, слушал истории о другом мире. Кажется, если постараться, он вернётся в те дни — вот они, рядом, рукой подать. И жар песка, и негромкий голос, и привычный шёпот моря. Счастье на душе. Раковины под ладонью. Песчинки сыплются из руки, сыплются — вот и просыпались все до последней…

— Фло, — прозвучало рядом.

Никого не хотелось видеть, а больше всех этого. Пришёл и выдернул Флоренца с побережья в этот затхлый город, в мёртвый квартал. Так хотелось хоть ненадолго вернуться в прошлое, где было счастье, которого мальчишка тогда не понимал!

— Ты не плачь, — виновато сказал Эрих и опустился рядом. — Посмотри, помнишь?

Флоренц поднял голову и сквозь пелену слёз увидел блестящий шар в ладони брата. Часы, которые так ему понравились.

— Держи, они твои.

— Да что ты… — всхлипнул мальчишка.

Опять стало горько, горше прежнего.

— Ты думаешь, мне всё ещё пять лет? — спросил он брата. — Думаешь, всучишь мне блестящую штучку, и я засмеюсь и обо всём забуду?

— Штучку… Фло, если бы ты знал! Весь этот город мог быть нашим, и он ещё будет. Я этого так не оставлю. А часы возьми, я же их тебе обещал.

И вложил их в руку, только мальчишка разжал ладонь.

— Не нужно мне ни города, ни часов, — шмыгнув, сказал он и поднялся. — Мне брат нужен был. Тот, прежний. Лучше бы я не встречал тебя и не знал, каким ты стал. Лучше бы ты умер!

Если бы Эрих ударил его за такие слова, он бы понял. Но брат сидел, глядя в никуда, как будто не расслышал.

Тогда Флоренц спросил ещё, хоть и боялся ответа:

— Что с Ником? Ты его… вы…

Страшное слово никак не шло с губ.

— Нет его больше на свете, да?

— С каким ещё Ником? — спросил Эрих, недоуменно подняв брови. Не притворялся — правда не понимал.

— Да с нашим Ником из поселения, который приехал цветок на товары менять! — не вытерпел Флоренц, сорвался на крик. — Цветок тот у тебя в доме стоит, и что ты Ника мучил, я знаю!

Брат заметно побледнел, поднялся на ноги. И хотя глядел теперь сверху вниз, а всё-таки мальчишка чувствовал, что из них двоих он сейчас сильнее.

— Откуда ты знаешь? Если Кори что-то сказал, то он солгал…

— Да это ты сам заврался! Думаешь, не понимаю я? Ты ж говорил мне всегда: не обманывай, Фло, с чистой душой жить приятнее. А твоя душа теперь небось грязнее твоего дома!

— Жив он, должно быть, — тихо ответил Эрих — так тихо, что слова пришлось чуть ли не по губам читать. — На моих руках его крови нет.

— Что значит «должно быть»? Где вы его заперли? Где?

— Ты сейчас о нём не беспокойся. Знаешь, он даже не заперт. Я тебе потом расскажу, Фло.

— Нет уж, ты мне сейчас расскажи. У тебя всё «потом» да «потом», пока не станет слишком поздно!

— Он на Свалке. Легче тебе теперь?

Флоренц помедлил. Припомнил то немногое, что слышал от Кори, и ужаснулся. Набросился на брата с кулаками:

— Как ты мог!

— Да нет ничего страшного! — зашипел Эрих, перехватывая его руки. — Этому болвану только и надо было сказать, где видел чужаков, и мы бы его отпустили. А он упёрся. Сам виноват!

— Отпустили бы, да, как наших на корабле?

— Ты откуда о корабле знаешь? — изменился в лице брат. — Кто сказал?

— Да тут уже любого, кажется, спроси, и о тебе слова доброго не скажут, — с горечью ответил мальчишка. — Такого наворотил ты, Эрих… И чего ради, тёплое место в городе дороже всего стало? Дороже чести, дороже правды?

Он шмыгнул носом.

— Мы немедленно должны вытащить Ника! Давай, идём!

— Угомонись ты! — хмуро ответил брат. — Не вытащить его сейчас. Я туда попасть не смогу, ясно тебе?

— Как это — не сможешь? Ты ж на лодочке летаешь туда-сюда, что, трудно подлететь?

— Сейчас — трудно. И нашёл о ком беспокоиться. Еда, вода — у него там всё есть, не бедствует.

Со стороны дороги донеслось покашливание.

— Ох вы и орёте. Вас, должно быть, и на площади слышно.

Это вернулся Джозеф, свернул к дому. Вёдра нёс осторожно и тяжело — значит, полные. Мальчишка услышал, как отворилась дверь.

— Заноси, — скомандовал старший из чужаков.

Как увидал, интересно? Или сидел на крыльце и слышал всё? Флоренцу стало неловко.

— О, получилось набрать? — донеслось из дома.

— Ну. Нормальный мужик там работает, мы потолковали немного, новостями обменялись. Точнее, я ему новости, он мне воду. А ты, растяпа…

Дверь скрипнула, закрываясь, отрезала остальное.

— Не наговорились ещё? — спросил Конрад, выглянув из-за угла. — Давайте в дом, будем думать, что делать дальше.

Когда она увидела Леону, всё остальное будто пропало.

Исчез город, растаяли стены домов. Людские голоса слились в невнятный шум, зазвучали издалека. Кори нужно было вперёд, туда, где стоит торжествующе её подружка, не понимая, что стала жертвой чужой алчности и жестоких стремлений.

Город, как зверь, ластился к подножию статуи. Но если что пойдёт не так, он бросится и разорвёт Леону первую. Только бы она не спускалась. Только бы удалось подать ей знак, приманить, забрать отсюда.

Кто-то там, на помосте, заговаривал городу зубы. Работая локтями, Кори пробиралась сквозь толпу. Люди будто и не чувствовали тычков, так поглотила их речь человека в белой маске.

Он обманул их с лёгкостью, потому что господин Второй не выступал перед народом. Его видели часто, а слышали редко. Но Кори знала, чей звучит голос. Сейчас под белой личиной скрывался Рафаэль. Он расстарался, добыл её где-то, фарфоровую, настоящую, одну из тех, что носил господин Второй — только не ту, с улыбкой, предназначенную для площади, а бесстрастную, рабочую. Должно быть, Рафаэль не знал, что есть разница. И люди пока не обращали внимания.