Госпожа Золотая Маска стояла рядом, неподвижнее статуи Хранительницы, и может, не падала лишь потому, что ей помогали стоять. Крепкие руки подхватили под локти, крепкие плечи сдвинулись ширмой, и вряд ли кто заметил, как под их прикрытием с помоста исчезла фигура в серебряной маске. Смотрели на Леону.

Когда Кори подобралась ближе, людей в капюшонах на помосте вновь было трое. Но она и чашки воды не поставила бы теперь на то, что за серебряной маской — господин Третий.

Знакомые лица мелькали у подножия. Бегун. Тед, паренёк со стальной рукой, где в каждом пальце лезвия. Август — этому перешибло ноги, и Кори помнила ещё, как он выл, уползая от мастера, брошенный на пол. Как цеплялся за свои бесполезные ноги, вывернутые и тонкие, неспособные больше сделать и шага. Умолял оставить его таким.

После его долго держали на привязи, пока не смирился. И ничего, понял. Вот, стоит теперь на своих новых ногах и больше не хочет умереть.

Кори глядела с ненавистью вперёд и думала, что может убить Рафаэля. Может, но нельзя. Он начал что-то опасное, и только он знает, как управлять этим. Как будто ведёт лодочку между скал, чутко ловя потоки ветров, но исчезнут руки со штурвала — и судёнышко бросит о камни, и горе всем на борту.

И ведь ещё проклятые капли.

Кори худо-бедно могла обходиться без них, но если потревожить руку, боль сводила с ума. А Леону боль убила бы, и никто, кроме Рафаэля, не знал рецепта. Даже в записях старика этого не оказалось. И крылья — лишь один мастер мог их убрать, других Кори не знала. Нет, Рафаэля нельзя убивать.

Но как принудить его сделать то, что нужно? Вопрос доводил до отчаяния, а ответа пока не было.

И тут Кори заметила Гундольфа. Не в толпе, а отчего-то у помоста. Она нахмурилась, не понимая.

— Этот Зелёный день не похож на прежние, — сказала народу госпожа Золотая маска, и ей пришлось повторить дважды, голос подвёл. — Раздолье ждут перемены к лучшему. А сейчас давайте веселиться. Музыку, я прошу!

На широком балконе дворца возникло движение. Музыканты бросили глазеть на Леону и вернулись на места, подобрали инструменты, брошенные как попало. И мелодия полилась, сперва отрывистая и неровная, но крепнущая с каждым мгновением.

Толпа загалдела — людям было не до танцев.

Рафаэль подал знак музыкантам, остановил игру.

— Люди Раздолья! — разнёсся его голос от края до края площади. — Пока что всё останется как было. Мы будем держаться прежнего порядка, не бросая работу, ведь перемены совершаются не одним днём. А значит, завтра все вы вернётесь к привычному труду. Так веселитесь же сегодня, пока не кончился день!

Музыка заиграла вновь. Площадь зашевелилась — одни отходили, чтобы поговорить, другие пробовали плясать, как обычно, только выходило плохо. Люди сбивались, замирали, да и музыканты играли так же.

Трое в масках сошли с помоста, направились к дворцу, и охрана двинулась следом. Стражи Раздолья, похоже, только сейчас заметили калек, но что-то такое Рафаэль им сказал, что стычки не вышло. Шли бок о бок, хоть и косились друг на друга.

Кори не могла придумать, как подать знак Леоне. И та, заметив, что все уходят, слетела с высоты, описала ещё круг над ахнувшей в восторге площадью, снизилась, едва не задевая головы, и приземлилась со смехом, перешла на бег. Рафаэль обернулся, поймал её в объятия, миг — и они исчезли в сумрачных коридорах дворца.

Кори стояла у первых домов, кусая губы, не зная, то ли рискнуть и пойти за ними, то ли подождать. Стояла, пока не увидела в одном из верхних окон фигурку в белом. Окна дворца, а попросту арочные проёмы, давно были лишены рам и стёкол, и потому тот, кто сидел так близко к краю, легко мог упасть.

И Леона упала.

Даже Кори, привыкшая уже к её выходкам, не смогла сдержать крик. Кинулась вперёд, но крылья удержали, унесли Леону над толпой, вперёд и вверх — и над крышами, в сторону садов.

Она ещё вернулась, пронеслась по переулку, едва не задевая концами крыльев стены. Кори могла поклясться, подружка слышала её зов, но предпочла не откликаться. Бедная наивная Леона, слепо доверяющая Рафаэлю, как прежде доверяла старому мастеру.

Калеки вышли на площадь, но вожака с ними не было. Кори поспешила укрыться за ближайшим углом, чтобы пути не пересеклись. Она ждала и думала.

Там, во дворце, должно оставаться не так много людей. Возможно, получится достать Рафаэля. Они найдут мастерскую, исправят то, что сделал старик с Немой. И Кори её заберёт. Может быть, к морю? Куда-нибудь, где слышно, как волны поют свою вечную песню, и где носится свежий ветер и обдаёт брызгами. Где воздух живой, а песок горячий, где можно сидеть на скале и глядеть вдаль — и вовек не наскучит. Вот где настоящая свобода, остальное — обман.

Но может быть, вообще всё обман? Когда-то им казалось, свобода — это где угодно за пределами Свалки. Но стоило выбраться, появились новые цепи. Кори удалось разбить пару звеньев, но этого мало, всегда мало.

Ненавистное прошлое, думать о котором не хотелось, встало перед глазами. Это всё потому, что Немая вернулась в город.

Ведь проклятая Свалка совсем рядом. Если свернуть от площади на восток, можно дойти до места, откуда она уже видна сквозь стекло. И первое время Кори было страшно в Раздолье, страшно до тошноты. Шутка ли, сбежать от своего кошмара — а потом вернуться к нему под бок.

Бывали ночи, когда Свалка звала. Когда она смеялась металлическим лязгом дробилки, скрипела старыми тросами. Она помнила своих беглецов и шептала: я отпустила вас ненадолго, ненадолго… Я заберу вас обратно…

Потом удалось притерпеться. Невозможно бояться без конца, любой страх притупляется рано или поздно. Но Немая вернулась в город, и страшно стало уже не за себя — за неё. Если эти люди разглядят, что никакая она не пернатая из старых сказок, полузабытых, покрывшихся домыслами, как ржавчиной, что тогда они сделают? Рафаэль затеял опасное. И отвечать, если что, придётся не ему.

Люди могут стерпеть многое. Ежедневный труд. Несправедливость, когда учётчики приписывают лишнее, вынуждая отрабатывать за товары, что уйдут на сторону. Разве не чувствуют работники, пусть и безграмотные, обмана? Что-то наверняка подозревают.

Люди смиряются с тем, что накопить не получается. Что к старости почти наверняка ждёт Свалка, если не окажется места у источника. Впрочем, почти все жители Раздолья родом из мест, где живётся куда хуже. И многое им терпеть легко, потому что они не подозревают даже, что, оказывается, терпят.

Но Рафаэль вздумал посмеяться над их верой, и если люди города распознают эту ложь, такого они не стерпят и не простят.

А ведь Кори казалось, он не такой, как старик.

Леон был безумцем. Это стало понятно с первых минут, как она его увидела.

За какое-то время до засухи — может, месяцы, может, годы, не подсчитать, потому что на Свалке времени нет — он прибыл на поезде. Дверь открылась, он сошёл, не дожидаясь стражей — тут-то всё про него и стало понятно.

Кори помнила тот день, как сейчас. Худощавый и сутулый, коротко стриженый, седой, глаз не видно за очками, Леон прошёл мимо толпы, собравшейся к приезду вагонов, будто это ему не в новинку. Подбородок выпячен, бородка клинышком торчит вперёд. Рафаэль с годами перенял эту манеру держаться, разве что бородку не отрастил.

— Разойдись! — больше растерянно, чем сердито, крикнул отставший страж. — У-убью!

Он взмахнул саблей, и люди отшатнулись. Любопытство бы пересилило, но тут начали ссыпать объедки, а значит, стало не до зрелищ. Каждый торопился урвать куски получше. Ну, пришёл старик, ну, забрал безрукого — мало ли зачем. Родня, может.

Но прошло время, и Леон вернулся. В этот раз его добычей стал хромец с раздробленной ступнёй. Вот тогда уже люди заговорили.

Думали разное, но сошлись на том, что калек забирают на мясо. Старики рассказывали, в Раздолье отведать его удаётся не каждый месяц. В городе держат зверей, которых пускают в еду, но забивают редко. Может быть, часть мяса втайне от народа заменяют человечиной?