Но у стола чинил сеть Стефан.

— Ой, — смутилась Кори, отворачиваясь. Она успела одолеть лишь пару пуговиц и рассчитывала, что Гундольф ей поможет.

— А, поднялася, соня? — добродушно откликнулся Стефан. — Ну, у меня такие новости — упадёшь и не встанешь! Ты проходи, садися вот.

Справившись кое-как с рубахой, Кори прошла к столу и села.

— Ну, крепко держишься? Так слушай, — начал старик свой рассказ. — Я ж, ты знаешь, летал на горищу. Вот, последний кусок жабы привёз сегодня, здорово ты её раздолбала, да.

Кори промолчала.

— Я ж не говорил никому, а ток врата поднял и проволокой перемотал. Пруты кой-где добавил для устойчивости. Эт давно ещё, как начал туда наведываться. Ну, стояли они крепко, не работали ток. Мне главное порядок, я сломанных вещей не люблю. Так представь, тащу я, значит, из дома мешок зерна, а меня кто-то окликает человечьим голосом: «Дедушка!»

Стефан развёл руками.

— Я мешок так и выпустил, ногу отбил даже. Гляжу, одни врата затянулися зелёным туманом, и стоит в тумане девчонка беленькая. Она, значит, и расспросила, кто я таков и не видал ли других людей. Ну, я ей сказал, что двое со мной в поселении живут, да ещё трое в Раздолье.

Стефан так разошёлся, что не заметил, как выпустил сеть, и она скользнула на пол с лёгким шумом.

— Так вот, значит, так случилося, что врата-то я починил, да не совсем. Что-то через них видать, и звук доходит, а пройти никак. И просит девчонка, чтобы я нашёл семена лозы. Она, мол, из них новую арку вырастит. Я туда, сюда, даже с горищи спускался — там стебель растёт, но ни единого семечка. И тут вспомнил, Гундольф мне их показывал, у него такие осталися. Ну, говорю девчонке, жди, полечу на всех парах…

— И где же Гундольф? — перебила его Кори.

— Да известно где. Дослушать не успел, кликнул Полди, прыгнули они в лодку, да и след простыл. Ника ещё взяли с Флоренцом. А тя просил не тревожить, сказал, не выспалася. Что, кошмары всё эти? Да, там на печи котелок, Эмма что-то заносила, ты поешь…

Но Кори больше не слушала. Она поднялась и вышла, не замечая ничего вокруг. Добравшись до камня, села в этот раз к морю спиной, лицом к посёлку. Принялась ждать лодочку.

Она и так знала, чего дождётся. Вернутся Флоренц и Ник, а Гундольф… Он старался прижиться в этом мире, но кто удержится, когда распахиваются врата домой? Конечно, он вернётся туда. Прощаться не пожелал…

Подошла Эмма, поглядела, прищурившись сурово. Сунула в руки миску супа, дождалась, пока Кори съест его, перемешанный со слезами, вздохнула и ушла.

День клонился к закату, когда на темнеющем небе белым облачком возникла лодочка.

Кори поднялась и побрела к стоянке. Ей хотелось и не хотелось этого, но лучше узнать сразу, чем оттягивать.

Лодочка опустилась, и раньше, чем откинули ступени, на песок спрыгнул Гундольф. Подбежал, закружил и только потом заглянул в лицо.

— Ты чего, случилось что?

— Думала, ты не вернёшься, — созналась Кори. — Поспешишь к той, другой…

— Хорошо же ты думаешь обо мне, — хмыкнул Гундольф. — Да и я, должно быть, хорош, ничего не пояснил толком.

Он задумался.

— Ты помнишь, как я говорил о чучеле? Так вот, я умничал, а именно его и поставил себе на полку. Мечту, знаешь, любить легко: всё-то она делает так, как самому хочется. А как поступит живая птица, кто ж её предскажет.

Так, знаешь, жил я и верил, что это моё чучело и есть живая птица. Сердился, если люди мне правду говорили. Так бы и прожил, может, да только окно не закрыл однажды, и залетела туда живая птичка. Маленькая и невзрачная, и переполох устроила. Гнал я её, гнал, а потом понял, что долго уже гляжу на неё одну. Взгляд перевёл, в сравнении-то и ясно стало, что прежняя моя птица — лишь чучело, пылью покрытое…

— Про невзрачную эт ты зря, парень, — раздался голос Стефана, который тоже подошёл к лодке.

— Дед! — с досадой крикнул Гундольф.

Кори рассмеялась.

— Эй, горшок свой заберёшь? — окликнул Ник с лодки.

Гундольф разжал объятия, отошёл и вернулся с длинным ящиком, в котором зеленели цветы, распустив кое-где белые шарики.

— Вот, это тебе, — сказал он, водружая горшок на землю. — Ты уж прости, какие росли рядом, те мне и принесли. Я тебе потом другие, какие хочешь… а это клевер, в моих землях его много, целые поля. Погляди, какой листок — как четыре ладошки.

Поселенцы столпились вокруг, удивляясь, осторожно трогая пальцами живое чудо. Даже Кори оттеснили, но ей было не жалко, всё равно цветок останется с ней.

Зелёный, как отпечатки детских ладошек и надежда. Белый, как одежды Леоны, как морские барашки и облака в высоком небе. Хрупкий, как сама жизнь, и прекрасный, как она.

Если бы в этот замечательный, солнечный и тёплый день на границе весны и лета вы оказались в столице Второго королевства, в Мох-Камне, то уж точно бы не пропустили пышное празднество. Смотрите, смотрите, как украшен цветами город, какая собралась толпа! То здесь, то там хлопают двери, и запоздалые горожане присоединяются к процессии. За ними увязываются весёлые псы. Кое-где уже хнычут дети, испытывающие отвращение к сколь-нибудь долгим церемониям.

Между тем начало процессии уже далеко за городскими воротами, уже в лугах. Впереди идёт непривычно нарядный король Бернард в расшитом золотыми узорами бархатном камзоле цвета подсохшего мха. На широкие плечи короля спадает густая грива пшеничных волос, массивный подбородок решительно выпячен вперёд. За ним с несчастным лицом плетётся первое его дитя, а вот второе…

Поглядите-ка на эту стройную фигурку в пышных кружевах цвета старой кости. Полюбуйтесь блеском золотых локонов, спадающих на плечи из-под головного убора. Красоту серебристых глаз, к сожалению, вы не сумеете оценить, поскольку их скрывает вуаль. Но вы непременно заметите белизну тонкой руки, хрупкость запястья, подчёркнутую лёгкой цепочкой.

А как плавно она идёт…

Она опять остановилась, к великому негодованию отца.

Это и есть я.

Мои руки ощутимо дрожат, цепляясь за тонкую ткань пышных, богато украшенных юбок. Губы трясутся, и то, что моё лицо скрыто под несколькими слоями вуали, не может не радовать. Глаз, подкрашенный чёрной, синей и золотой краской, дёргается. Корсет немилосердно стискивает ноющие рёбра.

Плевать мне сейчас и на нежный утренний щебет птиц, и на легкий ласковый ветерок, разносящий по округе ароматы цветущих садов (но, впрочем, также и отчётливые запахи тины, и кваканье из Жабь-болота).

Наша процессия движется вдоль зелёных лугов, покрытых ещё не иссушенными солнцем травами. Там и сям мелькают цветы, в большинстве своём белые и алые.

Дорога из плотно пригнанных друг к другу серо-голубых камней совершенно ровная, я точно это знаю. Довелось побывать здесь, когда её строили. Мастера хвалились, что на любой участок дороги можно поставить полный до краёв бокал, и он не перевернётся, даже самую малость не накренится, не уронит ни капли. Потому не могу понять, отчего же мои ноги в расшитых жемчугом и камнями серебристых туфельках то и дело заплетаются.

Кожу между лопатками жжёт укоризненный взгляд отца. Меня бы не удивило, если бы он (с его-то вспыльчивым нравом) подлетел ко мне, встряхнул и под руку потащил вперёд. Но всё же, видимо, его сдерживает серьёзность текущей церемонии.

Похоже, настало самое время объяснить, что происходит.

В Дальних Кремовых скалах, что на границе четырёх королевств, в замке Белого Рога у нас живут, сменяясь, драконы. Они занимают древний замок с незапамятных, покрытых мхом и пылью времён. По устоявшейся издавна традиции, каждый дракон живёт не в одиночестве: ему непременно требуется принцесса. И одну такую дракон ждёт прямо сейчас, поскольку предыдущая на днях покинула этот свет в весьма почтенном возрасте.

Согласно легендам, которые раньше казались мне слишком скучными, чтобы внимательно вслушиваться, рано или поздно должен объявиться храбрый воин, чтобы победить чудище и вернуть принцессе свободу. А до тех пор она обязана жить в замке, составляя дракону компанию.