Дарьяна замерла. Об этой стороне вопроса она как-то не подумала, оценивая лишь физические факторы выживания. А ведь Наталья была права: частный сектор в черте города станет настоящим магнитом для всех выживших, и далеко не все из них будут дружелюбными.

— И что вы предлагаете? — Дарьяна подалась вперед.

— У моей сестры есть дача, — Наталья со вздохом поправила шаль. — Это не совсем дача, скорее старый деревенский дом в садовом товариществе «Кедр». Это примерно двенадцать километров от города по старому тракту. Там глушь, зимой почти никто не живет. Но в доме есть отличная печь-голландка, колодец прямо во дворе и погреб, где сестра всегда оставляла запасы картошки и солений на зиму. Там нас никто не найдет. Мы сможем спокойно перезимовать, а весной посмотрим, что к чему.

Дарьяна задумалась, стуча пальцами по столу. Двенадцать километров по заснеженному тракту с ослабленной женщиной и подростком — это огромный риск. Но перспектива оказаться в глухом, защищенном месте, в стороне от потенциальных городских конфликтов, выглядела невероятно заманчиво. Это было очень похоже на то, о чем всегда говорила её таежная бабушка: бежать ближе к земле, подальше от каменных джунглей.

— Двенадцать километров… — протянула Дарьяна. — Пешком мы будем идти весь день. А если пойдет сильный буран? Наталья, вы выдержите такой переход?

— Я сделаю всё, чтобы выдержать, — твердо ответила мать Лехи, и в её глазах блеснула материнская решимость. — Ради сына. Здесь мы точно замерзнем. А там у нас будет шанс.

Леха посмотрел на Дарьяну, ожидая её окончательного слова. Теперь решение лежало на ней — девушке из Тайги, которая за последние двое суток стала для этой маленькой семьи непререкаемым лидером.

Глава 6.

Дарьяна ворочалась на жестком матрасе в большой комнате, кутаясь в три одеяла разом, но холод всё равно умудрялся пробираться под одежду, цепляясь за каждую складку ткани. За окном монотонно, с едва слышным шорохом падал снег — и этот тихий шелест казался Дарьяне шорохом песчинок в песочных часах: время неумолимо уходило, с каждым часом выстуживая кирпичные стены хрущевки, вбирая в себя остатки тепла. Доводы Натальи про дачный поселок «Кедр» за двенадцать километров от города звучали разумно, почти убедительно, но мысль о том, чтобы тащить туда обессиленную женщину и подростка наугад, по заметенной трассе, пугала до дрожи.

«Сначала нужно убедиться, что рабочий поселок за железной дорогой действительно потерян», — решила Дарьяна, когда небо за окном начало едва заметно сереть, разбавляя черноту ночи первым робким светом.

Утром на кухне, при тусклом свете зажженной свечи, она объявила о своем решении. Наталья, всё еще бледная, но уже уверенно сидевшая на кровати, попыталась слабо запротестовать, хватая Дарьяну за рукав куртки.

— Даша, это безумие, — тихо, со слезами в голосе умоляла она. — Ты не понимаешь, что там может происходить. Люди в панике превращаются в зверей. Если там началось то, о чем я думаю… тебя просто убьют. Останься, давай переждем еще день и уйдем в «Кедр».

— Наталья, поймите, — Дарьяна мягко, но настойчиво высвободила руку и заглянула женщине в глаза. — Вы едва держитесь на ногах. Двенадцать километров по открытой заснеженной трассе мы сегодня просто не пройдем. Мы замерзнем в первом же кювете. Мне нужно проверить поселок. Это близко, всего три километра через пути. Если там тихо, мы переберемся туда, протопим печь в любом пустом доме, вы погреетесь пару дней, окрепнете, и тогда двинемся дальше. Леха остается с вами.

— Даш, ну пожалуйста, возьми меня с собой! — Леха подскочил со стула, отчаянно застегивая свой пуховик. В его глазах подростковый страх боролся с желанием казаться мужественным. — Я не могу тут просто сидеть и ждать! Я помогу, если что. Я… я драться умею!

— Нет, Леш, — отрезала Дарьяна, натягивая плотную вязаную шапку по самые брови. — Твоя задача — беречь маму. Закройте дверь на все замки. Никому не открывайте, даже если будут кричать, что просят о помощи. Фонари в окна не светите. Если я не вернусь к вечеру… тогда забирай маму и уходите в сторону тракта сами. Понял?

Леха сглотнул тяжелый ком, его челюсть упрямо дернулась, но он послушно опустил голову:

— Понял. Возвращайся только, ладно?

Дарьяна ничего не ответила. Она лишь проверила, как сидит в кармане тяжелый охотничий нож — дедов подарок из тайги, — глубоко вздохнула, вбирая в себя напоследок слабое тепло кухни, и шагнула за порог.

Город встретил её колючей белой крупой. Снег уже не таял, а ложился тонким, хрустящим слоем на остывший асфальт, бережно — почти брезгливо — укрывая серые пятна замерзших луж, и под ногами всё отзывалось сухим, стеклянным похрустыванием. Дарьяна шла дворами, почти вжимаясь в стены домов, словно искала у них защиты. Внутри неё росло странное, вибрирующее беспокойство. То самое глухое напряжение в мышцах, которое появилось у неё после комы, сегодня превратилось в отчётливую, почти осязаемую физическую тревогу. Кожу покалывало мелким игольчатым зудом, словно воздух вокруг был наэлектризован, натянут до звона — как перед сильнейшей грозой в тайге, когда небо темнеет и всё живое замирает в ожидании первого раската.

Она перебралась через замершие железнодорожные пути, лавируя между ржавыми колёсами огромного товарного состава, и скользнула в первый же переулок рабочего поселка. Здесь, среди одноэтажных деревянных домиков с резными палисадниками, пахло совсем иначе, чем в мёртвых кварталах высоток. К запаху сырости примешивался густой, жирный дым — кто-то уже вовсю топил печи, и этот запах живого тепла казался почти неуместным, почти кощунственным на фоне того, что творилось вокруг.

Дарьяна пригнулась, пробираясь вдоль высокого, покосившегося деревянного забора. Вдруг из глубины улицы раздался резкий, надрывный женский крик, перешедший в глухой, безутешный плач, а следом — звон разбитого стекла и тяжёлые, глухие удары.

— Пошёл вон! Пошли вон, ироды! Это мой дом! У меня тут дети! — надрывался из-за забора чей-то хриплый, срывающийся мужской голос.

— Да мне плевать на твоих детей, старик! Жить все хотят! Слышишь, открывай, хуже будет, сука! — ответил ему другой голос — молодой, наглый и сочащийся слепой, животной яростью.

Дарьяна замерла, вжавшись в щель между забором и раскидистым кустом облепихи, колючие ветки которой больно царапали лицо. Осторожно выглянув, она почувствовала, как внутри всё заледенело. У ворот добротного кирпичного дома шла настоящая бойня. Двое мужчин в грязных спортивных куртках ломали ломами деревянную калитку. Из окна второго этажа хозяин дома, пожилой мужчина в растянутом свитере, отчаянно швырял в них поленья и тяжёлые глиняные горшки с замерзшей землёй.

Вдруг один из нападавших, высокий парень в чёрной надвинутой шапке, дико, по-звериному заорал. Он отбросил лом в сторону, шагнул к массивной чугунной створке ворот, которая весила никак не меньше центнера, ухватился за неё голыми руками и с диким рыком… просто вырвал её вместе с петлями из бетонного столба, отшвырнув в сторону так, словно она была сделана из фанеры.

Дарьяна в ужасе зажала рот ладонями, сдерживая рвущийся наружу крик. Сердце колотилось в груди как сумасшедшее, отдаваясь в висках. «Один из тех, кто изменился… Про кого говорили по телевизору», — пронеслось в голове. Вирус действительно превращал некоторых выживших в безжалостных чудовищ, наделяя их противоестественной, страшной силой. Парень с лёгкостью выбил входную дверь дома, и изнутри раздались новые, полные ужаса крики и глухие удары.

Из глубины соседних улиц тоже доносился шум: где-то яростно выли собаки, кричали люди, а затем отчётливо, раскатисто бахнул выстрел из охотничьего ружья. Наталья была абсолютно права. Поселок превратился в зверинец, в кровавую грызню за тепло и дрова. Обычным людям, пытающимся сохранить остатки человечности, здесь ловить было нечего — их бы просто растоптали, не заметив.

Паника, острая и горячая, подхватила Дарьяну, понесла, как щепку в половодье. Она развернулась и со всех ног бросилась бежать обратно, к железной дороге. Ноги скользили по свежему снегу, дыхание обжигало горло. Нужно было немедленно возвращаться к Лёхе и Наталье, хватать вещи и бежать из этого проклятого города как можно дальше.