Она села за стол, обхватив теплыми ладонями шершавые бока кружки. Сделала первый осторожный глоток. Горячий, терпкий настой обжег язык и провалился внутрь, разливаясь по пищеводу приятным, спасительным теплом. На секунду першение в горле отступило.

Но затем произошло странное. Вместо того чтобы согреться, Дарьяна почувствовала, как глубоко внутри, в самой глубине груди, зародился ледяной холод. Озноб с новой силой ударил по телу. Пальцы, сжимавшие кружку, мелко и крупно задрожали, на лоб выступил холодный, липкий пот. Зубы начали отбивать чечетку.

Телевизор на холодильнике вдруг жалобно пискнул. Звук диктора исказился, превратившись в зловещее, замедленное хрипение, а идеальная цифровая картинка пошла рваными серыми полосами и цветными помехами. Дарьяна попыталась встать, чтобы дотянуться до пульта или хотя бы выдернуть шнур из розетки, но ноги сделались абсолютно чужими, словно налились жидким, тяжелым свинцом. Она не смогла даже оторвать ладони от стола.

Окружающий мир поплыл, смазываясь в нечеткие цветные пятна. Стены кухни начали медленно вращаться перед глазами. Стало невыносимо, удушающе жарко, воздух казался густым, как кисель. Дарьяна попыталась сделать вдох, но легкие словно заблокировало.

В ушах поднялся страшный шум. Это был не свист и не звон — сквозь треск ломающихся телерадиоволн и гул засыпающего города она отчетливо, во всех деталях услышала далекий, яростный дух вековых сосен и кедров, гнущихся под ударами таежного шквала. Земля под её ногами, даже здесь, на двенадцатом этаже, словно едва заметно вздрогнула.

Кружка выскользнула из ослабевших пальцев. Янтарный отвар с тихим плеском разлился по столу, закапал на линолеум, но Дарьяна этого уже не видела. Цепляясь за край стола, она из последних сил сделала шаг в сторону дивана, рухнула на него спиной и окончательно провалилась в черный, тяжелый, лихорадочный бред.

Город за окном продолжал жить своей тревожной жизнью, зажигались и гасли окна, выли сирены скорых, но для Дарьяны прежний мир перестал существовать.

Глава 2.

Темнота, в которую провалилась Дарьяна, не была пустой. Она казалась плотной, осязаемой и бездонной, словно холодная колодезная вода поздней осенью, — такой, что её, кажется, можно зачерпнуть горстью. Сначала исчезли все звуки города: затих надрывный вой сирен за окном, растворился гул автомобильных шин по сырому асфальту, замолчал трещащий помехами телевизор. Осталось только мерное, тяжелое биение её собственного сердца. Но с каждым ударом оно становилось всё тише, глуше, словно уходило куда-то глубоко под землю, всё дальше от поверхности живого мира.

А потом пришла боль. Она горела в каждой клетке тела, будто вместо крови по венам пустили расплавленное олово, — обжигающая, невыносимая, она не оставляла ни уголка, где можно было бы спрятаться. Дарьяне казалось, что её ломает, перемалывает и перекраивает заново какая-то неведомая, безжалостная сила, не знающая ни жалости, ни усталости. Ей хотелось кричать — кричать во всё горло, до хрипоты, — но губы не слушались, и немота делала муку ещё нестерпимее. Время потеряло свой привычный бег: минуты сливались в часы, часы — в бесконечные, серые дни, пока она беспомощно металась на невидимой границе между жизнью и смертью. Её тело неподвижно лежало на городском диване почти пять суток, сжигаемое аномальным, иссушающим жаром, пока разум блуждал в глубинах лихорадочного беспамятства, где не было ни прошлого, ни будущего — только жар и тьма.

В какой-то момент, когда боль наконец притупилась, темнота перед глазами дрогнула и подернулась дымкой. Пахнуло резким, отрезвляющим холодом — тем самым морозным дыханием, от которого перехватывает дух и проясняется голова, — и Дарьяна обнаружила, что стоит посреди бескрайнего заснеженного поля.

Небо над её головой было странного, антрацитово-чёрного цвета, без единой звезды, но вокруг всё равно было светло — ровным, призрачным светом, у которого не было видимого источника. Прямо перед ней стеной стояла ночная тайга. Вековые кедры и ели тянули к небу свои корявые, укутанные белыми шапками лапы, и в их молчаливой неподвижности чудилось что-то древнее, испытующее. Снег под ногами был глубоким, девственно чистым, нетронутым, и Дарьяна с удивлением заметила, что стоит босиком, в одной лёгкой сорочке, но совершенно не чувствует холода.

— Дарьюшка… — негромкий, певучий голос донёсся откуда-то из глубины лесной чащи, обволакивая и успокаивая.

Сердце девушки пропустило удар. Этот голос она узнала бы из тысяч — по одной лишь ноте, по едва уловимой теплоте, с которой он произносил её имя.

— Бабушка? — позвала она, и её голос прозвучал удивительно звонко, раскатившись эхом между заиндевевших стволов.

Из сумерек, мягко ступая по глубокому снегу и не проваливаясь ни на вершок, вышла бабушка Глафира — словно сам снег держал её на ладонях. Она выглядела точно так же, как в день их расставания: в своём старом, тёплом платке, наброшенном на плечи, и просторных катанках. Но глаза её сейчас смотрели на внучку с небывалой, строгой проницательностью, будто видели её насквозь — все её страхи, всю её вину, всё, что она сама боялась в себе признать.

— Бабушка, мне страшно, — Дарьяна сделала шаг навстречу, но ноги словно вросли в землю. — Там, в городе, происходит что-то ужасное. И я… я тоже заболела? Я умираю?

Глафира остановилась в нескольких шагах от неё и грустно покачала головой:

— Нет, милая, не умираешь. Перерождаешься ты. Земля старую кожу сбрасывает, как змея по весне. Слишком много на ней грязи скопилось, слишком глубоко люди в неё железо своё вогнали, кровью да злобой напоили. Вот она и дыхнула хворью, чтобы очиститься. Те, у кого душа к камню да к железу приросла, увянут, как трава под заморозки. Их время вышло.

— А как же я? — прошептала Дарьяна, чувствуя, как по щеке катится горячая слеза, обжигающая на фоне этого призрачного холода. — Я ведь тоже уехала. Я тоже жила в их бетонных коробках…

— Ты уехала, да корень свой в кармане увезла, — тихо ответила бабушка. — В тебе кровь наша течёт, Дарьюшка. Кровь тех, кто с землёй на одном языке говорить умел. Земля своих не губит. Она их испытывает. Тяжёлое время идёт, страшное. Города замрут, люди запутаются в своей злобе и страхе. И тебе придётся быть сильной, чтобы просто выжить.

Дарьяна хотела спросить, что значат эти слова, хотела удержать каждое из них, впитать, запомнить, — но бабушка Глафира уже начала медленно отступать назад, растворяясь в морозной дымке, становясь всё прозрачнее.

— Бабушка, не уходи! Не оставляй меня одну! — отчаянно закричала девушка, пытаясь дотянуться до неё, но пространство между ними стремительно расширялось, и расстояние росло быстрее, чем она успевала сделать шаг.

— Держись за корень, Дарьюшка… — донесся уже издалека тихий, угасающий шёпот. — Просто выживи. Придёт час — сама всё поймёшь. Пора тебе. Просыпайся…

Образ бабушки, заснеженное поле и стена вековой тайги начали стремительно закручиваться в гигантскую воронку, увлекая за собой и свет, и тишину. Холод исчез, сменившись резким, огненным толчком в грудь, словно сердце, спавшее долгих пять дней, заставили работать заново.

Дарьяна судорожно, с хрипом втянула в себя воздух и распахнула глаза.

Хриплый, надрывный вдох разорвал грудную клетку изнутри, словно легкие Дарьяны наполнились не воздухом, а колючим битым стеклом. Она резко распахнула глаза — и вместо заснеженной тайги, вместо белого безмолвия, к которому тянулась память, увидела над собой лишь темный, исполосованный трещинами потолок съемной квартиры.

Вокруг стояла оглушительная, неестественная тишина. Не было слышно ни привычного, убаюкивающего гула холодильника, ни робкого капанья воды в ванной, ни глухого рокота машин, днем и ночью катящих по проспекту. Только её собственное, свистящее, с присвистом вырывающееся дыхание нарушало этот мертвый, будто застывший покой.

Попытка пошевелиться отозвалась дикой, простреливающей болью во всем теле. Мышцы затекли и одеревенели, словно она и вправду превратилась в сухую, безжизненную ветку. Язык казался шершавым и распухшим, намертво прилипшим к небу, а в горле пекло так, будто она глотнула раскаленного песка. Пить. Эта мысль запульсировала в висках с яростной, требовательной силой, вытесняя страх, растерянность — всё, кроме неё.