Прямо на уцелевшей зеленой лужайке за школой развернулся полевой госпиталь. Седой хирург Аркадий Львович работал быстро и жестко: накладывал жгуты, вкалывал обезболивающее, зашивал рваные раны — без лишних слов, без секунды промедления, как человек, для которого чужая боль давно стала мерой собственной совести. А рядом на коленях в траве стояла Наталья.

Знахарка не жалела себя. Её руки, погруженные в кровь и ожоги раненых, пылали ровным, мощным золотисто-изумрудным светом. Она переходила от одного умирающего мужика к другому, запечатывая разорванные сосуды, вытягивая жар и боль, возвращая к жизни тех, кого медицина уже списала со счетов. По лицу Натальи текли пот и слезы, она шаталась от чудовищного истощения, но каждый раз, когда силы оставляли её, женщина прижимала ладони к земле, черпая новую энергию из проснувшейся весенней тайги, и снова склонялась над ранеными — упрямо, как сама земля, которая не согласна отдавать своё без боя.Пока врачи колдовали над вытащенными из погреба людьми, возвращая их из цепких лап удушья к свету и жизни, а Семен с Олегом грузили уцелевших в теплые, гудящие вездеходы, Дарьяна незаметно отошла к самой кромке леса, за обгоревшие бани. Её обострившийся таежный слух — тот самый, что после вируса улавливал даже мышиный шелест в траве, даже вздох ветра между стволами, — вдруг поймал странный, едва различимый звук.

Это был не треск догорающих углей, не плач людей у школы, не глухой стон оседающих срубов. Из густых, чудом нетронутых огнем зарослей дикой смородины и бузины, что стеной стояли на самой границе с лесом, донесся тонкий, прерывистый, почти затихающий детский всхлип — такой слабый, что, казалось, вот-вот растворится в густом утреннем воздухе.

Сердце Дарьяны сжалось в груди, точно в кулаке. Она бросилась к кустам быстрыми, бесшумными шагами, раздвигая колючие ветки, царапавшие руки, но она не замечала ни боли, ни крови на ладонях.

То, что она увидела в глубине зарослей, заставило её застыть на месте, сдерживая рвущийся наружу крик.

В небольшом углублении между корнями старой березы, прикрытая сверху охапкой прошлогодних листьев и чьей-то курткой, сидела крошечная девочка лет трех. Её светлые волосики слиплись от пыли, огромные голубые глаза, в которых застыл немой, ледяной ужас, смотрели на мир, будто ожидая нового удара. Малышка не кричала — она лишь тихо икала, судорожно прижимая к груди обгоревшую тряпичную куклу, и боялась пошевелиться, словно само движение могло накликать беду.

А в двух шагах от кустов, прямо на сырой земле, лежала молодая женщина. Её легкое пальто на спине было пробито в двух местах автоматной очередью и насквозь пропиталось темной, почти черной кровью, растекавшейся по весенней грязи. Она пыталась добежать до леса, унося дочь от бандитов, успела спрятать ребенка в кустах — и упала, скошенная пулями вдогонку, почти у самого спасения.

Женщина была еще жива. Услышав шаги, она с огромным, нечеловеческим трудом приоткрыла мутные, угасающие глаза. Увидев перед собой Дарьяну, она судорожно дернулась, силясь закрыть собой кусты с ребенком, но сил не было — только дрожь прошла по телу. Из её искусанных, прокушенных губ вырвался кровавый пузырь.

— Не… не трогай её… — прохрипела умирающая мать едва слышно, её пальцы вцепились в траву, вцепились в саму землю, как в последнюю опору. — Убей меня… только дочку не трогай…

— Тихо, милая, тихо, я не бандит! — Дарьяна мгновенно упала перед ней на колени, срывая с себя куртку и пытаясь зажать страшные раны на спине женщины. — Я из Тоболки! У нас там врачи, знахарка! Сейчас я позову Наташу, мы тебя спасем! Держись, слышишь?! Наташа! Сюда! Быстрее!

Но женщина слабо покачала головой. Она уже чувствовала ледяное дыхание смерти, что стояло за её плечом, уже видела её тень краем угасающего взгляда. Она с трудом подняла окровавленную, ледяную руку и вцепилась в рукав Дарьяны с неожиданной, последней материнской силой.

— Поздно… внутри всё горит… — прошептала она, глядя в зеленые глаза Дарьяны с такой отчаянной, пронзительной мольбой, от которой у девушки разорвалось сердце. — Поклянись мне… Поклянись, что заберешь её… Её Варенькой зовут… Три годика ей… У нас никого не осталось, мужа вчера убили… Забери её к себе, вырасти как родную… Не отдавай в чужие злые руки… Поклянись!

— Клянусь! — закричала Дарьяна, чувствуя, как по щекам текут горячие, обжигающие слезы. — Клянусь жизнью своей, слышишь?! Я никому её в обиду не дам! Она моей дочерью станет!

Умирающая женщина слабо, просветленно улыбнулась — так, будто с её плеч разом свалилась вся тяжесть мира. Напряжение ушло с её измученного лица, разгладились морщины боли. Она в последний раз повернула голову в сторону кустов, где тихо сопела её малышка, сделала короткий, свистящий выдох — и затихла навсегда. Её пальцы разжались, соскользнув с рукава Дарьяны на влажную весеннюю землю.

Подбежавшие через минуту Наталья и Семен замерли в нескольких шагах, не смея нарушить тишину. Знахарка взглянула на неподвижное тело женщины, коснулась её шеи и тихо, со слезами в голосе, покачала головой:

— Всё, Дашенька… Душа ушла. Здесь я уже бессильна.

Дарьяна медленно поднялась с колен. Её руки по локоть были в крови погибшей матери. Она подошла к кустам бузины, осторожно раздвинула ветки и присела перед замершей от страха девочкой.

— Привет, Варенька, — тихо, самым нежным и теплым голосом, на какой только была способна, произнесла Дарьяна, протягивая к ней ладони. — Не бойся меня, маленькая. Мама сказала мне забрать тебя домой. Там тепло, там много ребятишек, собачки большие и котята. Пойдешь ко мне на ручки?

Крошечная девочка долго, внимательно смотрела в глубокие зеленые глаза Дарьяны, словно видела в них ту самую тихую, надежную силу, которую чувствовала и сама Тайга. Наконец малышка всхлипнула, бросила свою обгоревшую куклу и сама доверчиво потянулась к ней ручками, обхватывая Дарьяну за шею и крепко прижимаясь мокрым от слез личиком к её плечу.

Дарьяна поднялась, бережно прижимая к груди этот крошечный, дрожащий комочек новой жизни. В её сердце, закаленном войной и потерями, вдруг проснулось совершенно новое, незнакомое, всепоглощающее чувство — чувство материнской ответственности, перед которой меркли любые страхи.

Семен подошел вплотную, молча набросил на плечи Дарьяны и ребенка свой теплый армейский бушлат и тяжело, с ледяной решимостью посмотрел на дымящиеся руины Березовки.

— Мы всех забрали, Даша. Двадцать восемь человек выживших. Никого не оставили, — тихо сказал офицер, касаясь рукой плеча девушки. — Пора домой, в Тоболку. Но запомни мои слова: за каждую слезу этого ребенка и за каждый сожженный дом Крест ответит. Я лично ему счет предъявлю.

Когда два гусеничных вездехода, переполненные спасенными людьми, развернулись на север, оставляя за спиной черное пепелище, Дарьяна сидела в тепле первой кибитки, баюкая на коленях заснувшую Вареньку. Вместе с жителями Березовки их община выросла почти до ста сорока человек. Но глядя на мирное лицо спящей девочки, Дарьяна понимала: просто прятаться в лесу больше не получится. Тьма из города сама пришла на их землю, пришла с огнем и пулями, и рано или поздно им придется выкорчевать её с корнем.

Глава 21.

Обратный путь из сожженной Березовки в Тоболку растянулся почти на сутки, но эти часы показались Дарьяне вечностью — вечностью, наполненной тихой, глубокой болью и странным, трепетным теплом, что жили в ней рядом, не мешая друг другу. В первой утепленной кибитке, куда усадили самых слабых и самых маленьких, стояла густая, напряженная тишина. Ее нарушали лишь мерный гул гусениц да тихое, прерывистое дыхание раненых — звуки, от которых каждый удар сердца отдавался в висках.

Дарьяна сидела на мягких тюках с шерстью, прислонившись спиной к деревянной стене повозки, и ни на секунду не выпускала из рук Вареньку. Крошечная трехлетняя девочка, укутанная в теплый бушлат Семена, спала беспокойно, и сон ее был тревожным, как вода под тонким льдом. То и дело она вздрагивала, судорожно вцепляясь тонкими пальчиками в воротник Дарьяниной толстовки, и тихо всхлипывала, шепча сквозь сон: «Мама… мамочка…».