Олег, крепкий мужчина с проседью в густой бороде, плеснул в кружки горячий чай на таежных травах и внимательно посмотрел на Дарьяну, а затем на Наталью.— Рассказывайте, девчата, — его голос прозвучал глухо и тяжело. — Что там, в городе? Мы ведь тут с парнями на воротах третьи сутки дежурим. Радио молчит с четверга. Последнее, что слышали по экстренному каналу — это как в Новосибирске объявили комендантский час и армия пыталась госпитали оцеплять. А потом всё. Тишина. Только сирена гражданской обороны где-то на горизонте выла.Дарьяна отставила кружку с чаем. Густой аромат душицы и чаги напомнил ей о бабушке Глафире, и это придало ей сил говорить правду — жесткую и неприглядную.— Города больше нет, Олег, — тихо, но отчетливо произнесла она, и за столом мгновенно затих даже стук детских ложек. — Те, кто не умер в первые трое суток, впали в кому. Мы с Лехой и Натальей пролежали так пять дней. Когда очнулись — никого живого. Электричество отключилось, насосы встали, вода в трубах замерзает. В супермаркетах — горы тел. Люди падали прямо у касс, когда пытались унести последние продукты. Но самое страшное началось вчера.Наталья невольно вздрогнула и прижала к себе Егорку.— Я ходила в рабочий поселок за железной дорогой, — продолжала Дарьяна, глядя прямо в суровые глаза Олега. — Думала проверить, можно ли там закрепиться. Там идет бойня. Выжившие превратились в зверей. Они ломают чужие дома ломами, отбирают дрова, стреляют из ружей. И… среди них есть те, кто изменился. Вирус не просто убивал. Те, кто выжил после комы, получили странные, страшные способности. Я сама видела парня, который голыми руками вырвал тяжелые чугунные ворота вместе с петлями из бетонного столба. Просто взял и выкинул в сугроб. В городе сейчас правят сила и безумие. Если бы мы остались там — нас бы уже не было.Ирина тихо ахнула, прикрыв рот ладонью, а Олег нахмурился, его пальцы крепко сжали край деревянного стола.— Значит, мутация… — пробормотал он. — По телеку перед самым концом ученые что-то бормотали про изменение структуры ДНК у выживших. Мы думали — бред, панику сеют. Значит, правда… У нас тут, в «Кедре», тридцать два человека собралось. В основном семейные, дачники, у кого дома зимние, с печками. Мужиков крепких человек десять. Оружие охотничье есть, патронов немного. Мы ворота заперли, чужих не пускаем. Но если к нам сунутся эти… измененные, с такой силой… мы ведь не удержим базу, Даша.Дарьяна бросила быстрый взгляд на Леху. Парень сидел напротив, опустив глаза в свою кружку с чаем, но его пальцы мелко дрожали.— Удержим, — тихо, но с железной уверенностью сказала Дарьяна. — Главное — не пускать панику внутрь. Мы дошли сюда сквозь буран только потому, что держались вместе. И у нас есть свои козыри.Позже, когда детей и вконец обессилевшую Наталью уложили спать на втором этаже, в гостиной остались только Дарьяна и Леха. На столе догорала толстая восковая свеча, бросая длинные, причудливые тени на бревенчатые стены. За окном выл буран, швыряя пригоршни жесткого снега в стекло, но у печи по-прежнему было тепло и тихо.Дарьяна поднялась со скамьи, подошла к тяжелому дубовому комоду, стоявшему в углу, и посмотрела на Леху.— Подойди сюда, напарник, — негромко позвала она.Подросток нехотя поднялся и подошел. В полумраке избы его лицо казалось совсем бледным.— Ты ведь понял, что с нами произошло? — Дарьяна заглянула ему прямо в глаза. Её зрение в темноте работало идеально — она видела каждое движение его ресниц, каждый испуганный блик в его зрачках. — То, что ты сделал в лесу… Ты ведь не просто угадал дорогу, Леш. Ты её увидел.Леха судорожно сглотнул, оглянулся на дверь, ведущую на второй этаж, и тихо, срывающимся шепотом произнес:— Даш… мне страшно. Очень страшно. Я когда перчатки снял, у меня в голове как будто струна лопнула. Я закрыл глаза и увидел… всё вокруг стало черным, а между деревьями потянулась такая яркая, золотая нитка. Она светилась и грела. И я точно знал, что если мы свернем с нее — мы погибнем. А еще… я чувствовал тепло людей на базе за три километра отсюда. Как будто там костер огромный горел, хотя отсюда дыма видно не было. Даш, я что… я теперь тоже такой же урод, как тот парень из поселка, который ворота ломал?— Не смей так говорить, — Дарьяна резко, но мягко перехватила его за плечи, заставляя смотреть на себя. — Ты не урод, Леша. Ты нас спас. Если бы не твой дар — мы бы сейчас лежали замерзшими трупами в овраге, и твоя мама, и Анечка с Егоркой. Вирус разбудил в нас то, что люди давно забыли. Моя бабушка в Тайге всегда говорила, что земля дает силу тем, кто умеет её слушать. Твоя сила — это путь. Ты навигатор. Ты видишь дороги там, где другие видят только смерть и буран.— А ты? — Леха поднял на нее полные слез и робкой надежды глаза. — Твоя сила какая, Даш? Ты ведь тоже… изменилась? Я видел, как ты рюкзак несла, даже не согнулась. И дверь в том магазине… я же видел, как она не открывалась, а ты её просто смяла, аж металл лопнул. Обычный человек так не сможет.Дарьяна молча повернулась к комоду. На его верхней полке стояла тяжелая, массивная кованая чугунная статуэтка медведя — Олег, видимо, увлекался литьем. Весила она не меньше пяти килограммов. Дарьяна протянула руку, взяла медведя двумя пальцами за голову и с легким, едва слышным усилием сжала.Толстый чугун под её пальцами с тихим хрустом смялся, словно это был подтаявший пластилин. На металле остались четкие, глубокие отпечатки её пальцев.Леха отшатнулся на шаг, прижав руку к рту, но в его глазах пугающий ужас мгновенно сменился диким, восторженным благоговением.— Офигеть… — выдохнул он. — Даш… ты же как супергерой из комиксов.— Нет, Леш, — Дарьяна бережно поставила изуродованную статуэтку обратно на полку, повернув её помятым боком к стене, чтобы Олег не заметил раньше времени. — Я не супергерой. И мир вокруг нас — это не комикс. Это суровая, голодная зима. В городе остались сотни таких, как тот парень с воротами. И когда в высотках кончится последняя тушенка, они пойдут искать тепло. Они пойдут по тракту, и рано или поздно они наткнутся на «Кедр». Обычные мужики с охотничьими ружьями против них не выстоят.Она подошла к окну и отодвинула занавеску. Буран крутил белые вихри, но её изменившееся зрение отчетливо видело, что за деревянным забором базы, на самой опушке темного соснового бора, по-прежнему неподвижно стоят те две полупрозрачные фигуры — сучковатый лесной хозяин и огромный белый волк с рогами. Они ждали. Они наблюдали за ней, признавая её силу.— Мы с тобой, Леха, теперь щит для этих людей, — Дарьяна повернулась к подростку, и её голос прозвучал с древней, таежной непреклонностью. — Твой дар будет высматривать опасность и находить безопасные пути для вылазок за припасами. Мой дар — защищать наше "племя", если кто-то посмеет сунуться за наши ворота. Мы должны научиться управлять этим. Быстро. До того, как ударят настоящие крещенские морозы и к нам придут незваные гости. Ты со мной, напарник?Леха посмотрел на свои ладони, которые до сих пор помнили тепло золотой навигационной нити, затем перевел взгляд на Дарьяну. Страх в его глазах окончательно перегорел, уступая место твердой, взрослой решимости.— С тобой, Даш, — тихо, но без единого колебания ответил он. — До конца.Свеча на столе окончательно захлебнулась в собственном воске и погасла, погружая гостиную в плотную темноту. Но для Дарьяны и Лехи эта темнота больше не была пугающей. Они видели друг друга, они слышали биение сердец спящих людей на втором этаже и знали: их новая, настоящая битва за жизнь только начиналась.

Глава 9.

Глубокий декабрь сковал сибирскую землю с беспощадной, первобытной жестокостью — так, словно зима решила испытать на прочность всё живое до последней былинки. Морозы за окном прочно укоренились на отметке минус тридцать пять и держались с упрямством, не оставлявшим надежды на оттепель, превращая воздух в густой, обжигающий лёгкие хрусталь: вдохнёшь — и кажется, будто изнутри осыпаешься на мелкие ледяные осколки. Каждое утро начиналось одинаково: над крышами тридцати добротных деревянных домов садового товарищества «Кедр» вставали высокие, прямые как стрелы столбы белого дыма — молчаливые вехи того, что жизнь здесь продолжается вопреки стуже. База жила, подчиняясь строгому, почти армейскому распорядку, который вы выстроили за эти долгие недели: без лишних слов, без суеты, с той выверенной точностью, когда каждый знает своё место и своё дело.