В сенях Игорь замер как вкопанный. Его массивные плечи дрогнули, суровое лицо со шрамом исказилось, и по обветренным щекам спецназовца покатились крупные, горячие слёзы — те самые слёзы, которые не выбить ни болью, ни страхом, ни годами войны. Он без сил опустился на деревянную лавку, закрыв лицо руками. Семён молча, крепко сжал его плечо, а Дарьяна счастливо улыбнулась, чувствуя, как внутри неё самой разливается безграничное, очищающее тепло.

Через пару минут дверь горницы приоткрылась, и на порог вышла уставшая, испачканная, но сияющая невероятным светом Наталья.

— Мальчик, Игорь, — тихо, с бесконечной нежностью сказала знахарка. — Крепкий, здоровый богатырь. И Лена в порядке, спит уже. Иди, посмотри на сына.

Этот крик младенца стал настоящим рубежом, чертой, разделившей жизнь на «до» и «после». В деревне, затерянной среди суровых сибирских лесов, родилась первая новая жизнь после великой катастрофы. И, глядя на то, как радуются люди — как светлеют их лица, как оттаивают глаза, — Дарьяна знала: что бы ни готовила им весна, какие бы испытания ни принёс ветер с юга, их корни уже глубоко вросли в эту землю. И вырвать их отсюда не сможет никто.

Глава 19.

Конец марта пришел в Тоболку не тихой, робкой капелью, а мощным, влажным дыханием южного ветра. За одну неделю вековые сугробы, подпиравшие застрехи изб, вдруг осунулись, потемнели и налились тяжелой водой. Снег оседал на глазах, обнажая черную, парящую на ярком солнце землю на пригорках. Лед на таежной речушке с глухим, пушечным треском вспучился, пошел синими трещинами, готовясь к бурному, яростному ледоходу. Тайга просыпалась, наполняясь оглушительным, радостным гомоном кедровок, звоном ручьев и густым, пьянящим ароматом оттаявшей сосновой смолы.

В самой деревне жизнь била ключом. С утра до вечера над долиной разносился мерный, переливчатый стук топоров — мужики под руководством дяди Федора и Олега ставили первые три новых бревенчатых сруба на окраине улицы. Повсюду сновали ребятишки под присмотром учителей, а подросшие овчарки Граф и Найда теперь носились по подтаявшим тропинкам настоящими лохматыми волками, загоняя на деревья наглых деревенских котов. У Лены и Игоря в доме царило тихое, светлое счастье — их новорожденный сын Матвей спал крепко и набирал вес не по дням, а по часам под чутким присмотром Натальи и бабушки Глафиры.

Но за внешней радостью пробуждения природы скрывалась суровая, прагматичная тревога. Однажды вечером, когда солнце окрасило верхушки кедров в густой багрянец, в просторной избе бабушки Глафиры снова собрался совет. За столом сидели Дарьяна, Семен, Игорь, Олег, дядя Федор и Леха.

— Мужики, дело серьезное, тянуть больше нельзя, — нарушил тишину дядя Федор, разглаживая густую седую бороду и опираясь натруженными руками о край столешницы. — Снег сойдет через две недели. Земля оттает, пар пойдет. Мы с вами тут огороды насажаем, семян в пакетиках вы привезли знатно — картошку, морковь, репу посадим, с голоду не помрем. Но нас теперь больше сотни человек с учетом местных! Одними огородами такую ораву на следующую зиму не прокормить. Нам хлеб нужен. Настоящий, свой хлеб.

Олег тяжело вздохнул, почесав затылок:

— Правда твоя, Федор. Мука из госрезерва к лету кончится. За деревней у вас, я слышал, старые колхозные поля есть, заросшие, конечно, но земля там — чистый чернозем, жирная. Вот только чем мы её поднимать будем? Тут в Тоболке на всю деревню два старых коня да три ручных плуга. Мы эти пятьдесят гектаров лопатами до самой зимы ковырять будем, а сеять-то чем? Зерна семенного у нас ни горсти нет.

Семен нахмурился, постукивая пальцами по столу. Его серые глаза пограничника тут же переключились в привычный тактический режим.

— Значит, нужна техника, — жестко подвел итог офицер. — Трактора, плуги, сеялки. И посевной фонд. Пшеница, овес, ячмень. Где это всё можно взять ближе всего, чтобы в сам мегаполис к бандам Креста не лезть?

— В райцентре, в совхозе «Заря», — уверенно ответил дядя Федор. — Это километров сто двадцать на юг по старому тракту, намного ближе города. Совхоз был богатый, техники там на мехдворе стояло море — и «Беларусы», и мощные «Кировцы». И элеватор свой при нем был с семенным зерном. Если там люди от вируса полегли, техника должна стоять целая, под навесами.

Игорь, сидевший рядом с Семеном, одобрительно хмыкнул, разминая широкие плечи:

— Отличный план, командир. У нас два гусеничных вездехода ГАЗ-71 на ходу, солярки в бочках еще литров четыреста осталось. Выдвинемся налегке, прицепим трактора на буксир или своим ходом погоним, если моторы живые. И зерном прицепы забьем.

— Пойдем вчетвером, — твердо сказала Дарьяна, подаваясь вперед. Её глаза в свете керосинки блеснули спокойной, таежной решимостью. — Семен, Игорь, Леха и я. Леха проведет нас по слепым зонам, чтобы не нарваться на шальных мародеров.

Леха, который за последние два месяца заметно вытянулся и окреп, уверенно кивнул.

— Я уже прощупал южное направление, Даш. Пока там тихо. Дорога к совхозу чистая, золотая нитка горит ровно. Только выходить надо прямо сейчас, пока распутица окончательно не размыла лесные колеи и лед на речках не тронулся.

Бабушка Глафира, сидевшая в углу у печи с веретеном, тихо вздохнула и посмотрела на внучку с мягкой материнской тревогой:

— Идите, детки, дело святое. Только помни, Дарьюшка: весна — время шальное. Лес просыпается, звери из берлог выходят, духи лесные силу набирают. Не гневите землю, идите осторожно.Утро следующего дня встретило четверку разведчиков плотным, колючим морозцем, который за одну ночь сковал подтаявший снег в крепкий, звенящий под ногами наст. Наталья крепко, до боли в пальцах, обняла сына на прощание, украдкой смахивая непрошеную слезу, предательски скатившуюся по щеке:

— Лешенька, береги себя. Слушайся Дашу и Семена во всем, вперед не лезь.

— Не волнуйся, мам, всё хорошо будет, — парень смущенно улыбнулся, обнимая мать. — К ледоходу уже с тракторами вернемся!

Переход до райцентра занял два дня. Две гусеничные машины, освобожденные от тяжелых кибиток, легко и быстро рванули на юг, оставляя за собой длинные рубчатые следы. На рассвете третьего дня колонна въехала на территорию заброшенного машинно-тракторного двора совхоза «Заря». Картина, открывшаяся их глазам, превзошла все самые смелые ожидания. Под длинными шиферными навесами, ровными рядами, словно на параде, стояли новенькие синие трактора «Беларус», мощные желтые «Кировцы» К-700, тяжелые многокорпусные плуги и сеялки. А в соседнем сухом ангаре элеватора золотыми горами лежала отборная семенная пшеница и овес, и от этого щедрого богатства веяло сытым, надежным теплом.

Следующие сутки пролетели в лихорадочной, безостановочной работе. Семен и Игорь смогли завести два «Беларуса» и один могучий «Кировец» — двигатели после долгого прогрева заработали как часы, ровно и уверенно. К тракторам прицепили огромные самосвальные прицепы, в которые Дарьяна, Игорь и Семен перегрузили десятки тонн семенного зерна в мешках, и каждый мешок оттягивал руки тяжкой, но сладкой тяжестью надежды.

Но природа решила выставить свой счет. На четвертый день, когда тяжелый караван из двух вездеходов и трех тракторов с гружеными прицепами двинулся обратно на север, ударило резкое, аномальное тепло. Ветер с юга принес плотный, теплый дождь, и крепкий утренний наст за считанные часы превратился в бездонную, коварную снежно-водяную кашу, готовую поглотить любого, кто ступит на нее неосторожно.

Обратный путь обернулся настоящим адом. Многотонный «Кировец», за рулем которого сидел Игорь, то и дело вяз в раскисшей глине и глубоких сугробах, проваливаясь по самые ступицы огромных колес. Мотор надрывно ревел, черный дым застилал просеку, а каждые два километра колонна вставала намертво.

— Даша, давай трос! — хрипел в рацию Семен, по пояс в ледяной грязи цепляя стальные канаты к «Беларусу». — Без твоего плеча не выдернем!