— Логика есть, Олег, — тяжело произнес Семен. — В новой деревне, которую мы будем строить в Тоболке, каждые рабочие руки, каждый врач или учитель — на вес золота. Но пойдем мы не толпой. Завтра с утра пойдем вчетвером: Даша, Леха, Олег и я. Костя и Денис останутся здесь за старших и продолжат работу на лесопилке. Пойдем тихо, по слепым зонам Леши. Если найдем кого — заберем. Если нарвемся на банду Креста — уходим без боя. Согласны?

— Согласны, — твердо ответила Дарьяна, чувствуя, как внутри нее разливается спокойное, правильное тепло. Стая не закрывала свои сердца от боли других.

Утро следующего дня встретило четверку разведчиков густым, молочным туманом, который тяжело поднялся от замерзшей реки и окутал спальные районы города, спрятав их в своей мягкой, зыбкой пелене. Это было идеальное прикрытие. Они двигались бесшумно, перебегая от одного заснеженного двора к другому, минуя пустые, занесенные снегом детские площадки с застывшими качелями и остовы брошенных машин, покрытых толстым слоем льда, точно надгробия ушедшей жизни.

Леха шел впереди. Его глаза были прикрыты, а пальцы в обрезанных перчатках едва заметно шевелились, ощупывая, сканируя мертвые бетонные коробки, словно он читал по ним невидимую книгу.

— В высотках пусто, — шепотом докладывал подросток, поворачивая голову то влево, то вправо. — Холодно. Там только серый лед… Подождите.

Леха резко остановился на углу широкого школьного двора. За занесенным снегом футбольным полем возвышалось трехэтажное кирпичное здание средней школы №14. Все окна были выбиты или затянуты толстым слоем инея, и казалось, что само здание давно умерло и остыло. Но парень вдруг замер, прижав ладони к вискам, будто пытаясь удержать в голове что-то хрупкое и ускользающее. На его губах появилась робкая, потрясенная улыбка.

— Там… — прошептал он, указывая рукой на цокольный этаж здания. — Под землей. Там много теплых ниток, Даш! Они слабые, еле-еле теплятся, как угольки в золе, но они живые! Там люди! Человек пятнадцать!

Сердце Дарьяны пропустило удар. Переглянувшись с Семеном и Олегом, она молча кивнула — и они быстро, пригибаясь, пересекли школьный двор, спустились по обледеневшим ступеням к тяжелой металлической двери школьного подвала.

Из-за толстого железа доносился едва уловимый, приглушенный запах дыма от сжигаемой бумаги и тихий, прерывистый человеческий кашель. Дверь была наглухо заварена или заперта изнутри.

Дарьяна подошла вплотную и трижды мягко, негромко постучала костяшками пальцев по холодному металлу.

Внутри мгновенно всё замерло, будто и без того едва живое дыхание подвала задержалось от страха. Послышался испуганный женский вскрик, шарканье ног, а затем дрожащий, срывающийся старческий голос крикнул из-за двери:

— Уходите! У нас ничего нет! Ни еды, ни денег! Оставьте нас в покое, ироды, дайте хоть умереть спокойно!

— Мы не бандиты! — громко, но максимально мягко и тепло ответила Дарьяна, прижимаясь лицом к холодной стали. — Послушайте меня, пожалуйста! Меня зовут Дарьяна. Мы из базы. Мы пришли из лесного поселка, у нас есть тепло, еда, лекарства и вездеходы. Мы пришли забрать вас. Открывайте, пожалуйста, вы же замерзнете там!

За дверью повисла долгая, мучительная пауза. Слышно было, как там кто-то тихо плачет и спорит шепотом. Наконец, со страшным скрежетом отодвинулся тяжелый засов, загремела цепь, и дверь медленно приоткрылась на узкую щель.

В проеме показалось изможденное, покрытое копотью лицо пожилого мужчины в старом зимнем пальто и разбитых очках. В руках он, словно копье, сжимал деревянную швабру. Увидев перед собой обычную девушку с открытым, добрым лицом, подростка и спокойного военного с опущенным оружием, старик задрожал.

— Вы… правда не бандиты? — его губы задрожали, а швабра с глухим стуком упала на бетонный пол. — Мы… мы здесь с ноября сидим. Я директор школы, Виктор Петрович… Со мной учителя, три пожилые женщины из соседнего дома и четверо ребятишек из детдома, которых не успели эвакуировать… У нас сегодня последние парты в буржуйке догорели. Мы думали, эта ночь последняя…

Дарьяна широко распахнула дверь и шагнула внутрь темного, пропахшего дымом подвала. В тусклом свете крошечной коптилки на полу, прижавшись друг к другу под горой старых спортивных матов и пальто, сидели шестнадцать человек. Худые, серые от голода и холода, с огромными, полными неверящей надежды глазами. Четверо маленьких детей испуганно жались к молодой учительнице, которая укрывала их своим пуховиком, словно пыталась спрятать их от всего мира.

Увидев незнакомцев, которые принесли с собой запах чистого морозного леса и надежду на спасение, люди в подвале не выдержали. Тихий всхлип одной из женщин мгновенно перерос в общий, очищающий плач облегчения. Учительница обняла детей и разрыдалась в голос, а директор школы бессильно опустился на ящик, закрыв лицо грязными ладонями.

Олег, стоявший на пороге, судорожно сглотнул ком в горле, отвернувшись на секунду, чтобы скрыть блеснувшие в глазах слезы.

— Ну что, земляки, — хрипло, но невероятно тепло произнес он, снимая с плеч рюкзак с термосами и галетами, который прихватил с собой на всякий случай. — Собирайтесь. Кончилась ваша зима в подвале. Пора домой.

Когда через час эта длинная, изможденная, но счастливая колонна пересекла ворота садового товарищества «Кедр», община увеличилась до шестидесяти девяти человек. И глядя на то, как Наталья и Ирина бросились обнимать спасенных ребятишек из детдома, Дарьяна отчетливо поняла: теперь они точно не проиграют. Сила их стаи измерялась не только кулаками и автоматами — она измерялась количеством сердец, которые бились в унисон перед лицом великой зимы.

Глава 17.

Следующая неделя превратилась для садового товарищества «Кедр» в непрерывный, жаркий марафон. Морозы всё ещё держали землю в ежовых рукавицах, но внутри посёлка лёд недоверия и отчаяния растаял окончательно. Спасённые из школьного подвала люди отогрелись, наелись горячей каши и тут же включились в общую работу — каждый спешил взяться за дело, словно торопясь наверстать потерянные дни. Никто не хотел быть нахлебником: одни таскали воду, другие занимались обедами, третьи возились с детьми, и в этом общем хлопотливом гуле рождалось что-то новое — упрямая, деятельная надежда.

В тот же вечер после спасения в гостиной дома Ирины снова собрался расширенный совет. Директор школы Виктор Петрович, уже отмытый от подвальной копоти, поправил склеенные изолентой очки и обвёл взглядом Дарьяну и Семёна. Очки эти, перевязанные синей лентой, сидели на его переносице чуть криво, но глаза за стёклами смотрели ясно и твёрдо.

— Ребята, я смотрю на то, как вы готовитесь к походу в эту вашу Тоболку, — тихо, но с педагогической твёрдостью начал старик. — Вы берёте соль, семена, инструменты, швейную машинку… Это всё правильно, это тело кормит и греет. Без этого не выжить. Но у нас в общине уже больше десяти ребятишек разного возраста! Если мы увезём их в глухую тайгу без книг, через пять лет они вырастут дикарями, забудут, как буквы пишутся, разучатся считать и читать. Позвольте мне и моим учителям сходить обратно в нашу четырнадцатую школу с парой саней. Библиотека на втором этаже цела. Мы наберём учебников по математике, русскому языку, литературе, географии, атласов, тетрадей и карандашей — столько, сколько унесут сани. В новом мире нам понадобятся не только охотники, но и грамотные люди. Иначе кому мы передадим всё, что сами знаем?

Дарьяна переглянулась с Семёном, и на её губах расцвела тёплая улыбка. В словах старого директора была та самая мудрость, о которой всегда говорила бабушка Глафира: человек отличается от зверя тем, что бережёт память предков. Эта мысль легла на сердце легко и верно, как будто всё это время ждала своего часа.

— Берите сани, Виктор Петрович, — согласилась Дарьяна. — И двух мужиков с ружьями в охрану. Пусть у наших детей в Тоболке будет настоящая школа — с партами, учебниками и звонком на урок.