Первое утро большой подготовки началось еще затемно, когда небо над соснами только-только начинало сереть. База гудела, как растревоженный улей: скрипели полозья, хлопали двери, лязгало железо, и над всем этим висел пар от дыхания — белый, густой, живой. Поделившись на две поисковые группы, люди готовились к выходу.

— Мужики, инструмент не забываем! Ломы, кувалды, тросы буксировочные — всё в сани! — командовал Олег у ворот, поправляя меховую шапку и нервно потирая озябшие руки. Его бригада из пяти крепких дачников собиралась прочесать соседние заброшенные кооперативы и пригородные торговые ряды по хозяйственному списку Спиридоновны — списку длинному, придирчивому, составленному с той дотошностью, с какой запасаются люди, знающие цену каждой вещи. — И глаза в оба! Если услышите гул моторов со стороны дороги — сразу в лес и назад. На рожон не лезем.

В это же время у западной калитки стояли Дарьяна, Семен и Леха. Их путь лежал через заснеженный сосновый перелесок к старой лесопилке в пяти километрах от базы, где, по словам Олега, в закрытых ангарах стояли два гусеничных вездехода-болотохода — тяжелые, темные машины, о которых здесь говорили почти шепотом, как о последней надежде. Над перелеском висела тишина, глухая и настороженная, и только снег поскрипывал под ногами.

— Как самочувствие, боец? — Семен подошел к Лехе, по-отцовски поправив на парне воротник пуховика. — Голова не кружится после вчерашнего?

— Нормально всё, Семен, — Леха шмыгнул носом, и его глаза в утренних сумерках светились спокойной уверенностью. — Я хорошо поспал. Золотая нитка к лесопилке ровная, чистая. Там никого нет. Только железо и снег.

Дарьяна молча кивнула, перехватывая поудобнее лямку рюкзака с инструментами и канистрами. Её сломанные в бою с Непробиваемым ребра больше не болели — рано утром Наталья положила на них свои теплые, пахнущие весенней травой ладони, и боль растаяла за считанные минуты, ушла без следа, как утренний туман. Сила знахаря работала безотказно.Старая лесопилка встретила их надрывным скрипом ржавых жестяных листов, которые ветер теребил на крыше, и гигантскими сугробами, наметенными едва ли не под самую крышу полуразрушенного цеха. Огромные двустворчатые ворота ангара просели в петлях, а снизу их намертво прихватило толстой ледяной коркой, густо перемешанной с застарелыми опилками.

Семен попробовал поддеть створку тяжелым ломом, навалился всем телом, но металл лишь жалобно звякнул в ответ.

— Приварило морозом намертво, — хмуро выдохнул офицер, вытирая взмокший лоб. — Придется резать или долбить до самого вечера.

— Отойди, Семен, — тихо попросила Дарьяна.

Она подошла к воротам, уперлась ногами в утоптанный наст и обхватила пальцами толстый стальной край створки. Внутри привычно, горячей волной проснулась сила Тайги. Дарьяна глубоко вздохнула и потянула металл на себя. Раздался оглушительный, протяжный треск — ледяной панцирь лопнул, и ржавые петли с визгом провернулись. Ворота распахнулись настежь, открывая темное, промерзшее нутро ангара.

Фонарь Семена выхватил из полумрака две массивные, приземистые машины на широких гусеницах, покрытые ровным слоем пыли и инея. Это были старые советские вездеходы ГАЗ-71 — неприхотливые, легендарные трудяги сибирского бездорожья, способные пройти и по глубокому снегу, и по весенним болотам.

Следующие пять часов превратились в тяжелую, кропотливую работу. Семен, разбирающийся в технике не хуже любого бывалого механика, забрался под капот первой машины, подсвечивая себе фонариком, пока Дарьяна и Леха чистили гусеницы ото льда и перетаскивали тяжелые бочки с дизельным топливом из подсобки лесопилки.

— Двигатели законсервированы были грамотно, — глухо донесся из-под капота довольный голос Семена. — Масло есть, ремни целые. Нам нужно притащить сюда новые аккумуляторы с узловой станции, прогреть картеры паяльными лампами и поменять топливные фильтры. За две недели мы оба вездехода поставим на ход. И сани-волокуши к ним прицепим такие, что хоть слона вези.

Леха, сидевший на гусенице и грызущий замерзший шоколадный батончик, посмотрел на Дарьяну:

— Даш… а как думаешь, мы правда сможем всех довезти? Пятьдесят три человека — это же целая деревня.

— Сможем, Леш, — Дарьяна присела рядом, глядя на открытые ворота, за которыми шумели верхушки сосен. — Бабушка Глафира всегда говорила: когда люди идут к земле с добром, сама дорога под ноги стелется. Главное — никого не оставить позади.

На базу они вернулись уже в густых синих сумерках — уставшие, пропахшие соляркой и морозом, но полные тихой, сдержанной радости. Морозный воздух еще звенел у них в ушах, а перед домом Ирины уже кипела жизнь: бригада Олега вернулась получасом раньше и теперь с шумом и гомоном сгружала трофеи с больших деревянных саней, оставляя на снегу глубокие борозды.

Когда Дарьяна и Семен вошли в жарко натопленную гостиную, там царило настоящее оживление. На полу громоздились мешки с солью, сахаром и мукой; в углу высились ящики со спичками и парафиновыми свечами, а посреди комнаты, на расстеленном брезенте, красовались десятки рулонов плотного сукна, байки и ситца. Но главным сокровищем, вокруг которого тесным кольцом собрались все женщины поселка, была тяжелая чугунная ножная швейная машинка «Подольск», вывезенная Олегом из заброшенного дачного ателье.

Спиридоновна, сидя на табурете, бережно гладила лакированный деревянный корпус машинки сухонькими, дрожащими пальцами. По морщинистым щекам старушки текли слезы.

— Батюшки мои… ведь у меня в молодости точно такая же была, — шептала она, шмыгая носом. — И челнок целый, и иголки запасные в ящичке лежат! Ну всё, бабоньки, теперь не пропадем! И рубахи мужикам сошьем, и штаны ребятишкам перелицуем!

Ирина смеялась сквозь слезы, обнимая Наталью, а Аня и Егорка с восторгом щупали мягкие рулоны цветной байки, точно невиданное чудо. Даже Виталий, уже уверенно ходивший по комнате без посторонней помощи, сидел у печи и с улыбкой крутил в руках упаковку толстых сапожных игл.

Позже, когда ужин был съеден и люди начали расходиться по домам на ночлег, в гостиной остались только пятеро: Дарьяна, Семен, Олег, Наталья и Леха. На столе догорала керосиновая лампа, бросая теплые, дрожащие блики на усталые, обветренные лица.

— План такой, — Семен развернул карту, подводя итоги первого дня. — Вездеходы живые. Завтра мы с Костей и Денисом несем туда аккумуляторы, начинаем отогревать моторы и варить утепленные будки на сани. Времени у нас ровно тринадцать дней. Должны уложиться.

Все молча кивнули, но Олег вдруг тяжело вздохнул и опустил голову. Его широкие плечи поникли, а пальцы нервно теребили край скатерти.

— Ребят… я вот о чем думаю, — тихо, глухо начал он, не поднимая глаз. — Мы сегодня мимо окраинных пятиэтажек проходили, когда в хозмаг заглядывали. Стоят дома черные, мертвые… Окна инеем затянуты. И так у меня на душе скребет, сил нет. Мы вот тут в тепле сидим, у нас Наталья лечит, у нас вездеходы есть, мы в Тайгу уйдем и выживем. А ведь там, в этом ледяном аду, наверняка еще люди остались. Не мародеры Креста, а обычные… старики со старухами, женщины с детьми. Сидят где-нибудь в подвалах, жгут последние книги, чтобы не замерзнуть, и ждут смерти.

В комнате повисла глубокая, тяжелая тишина. Наталья невольно вздрогнула и прижала руки к груди, вспоминая те страшные дни в своей промерзающей хрущевке, когда она ждала конца, пока Дарьяна и Леха не постучали в дверь.

— Олег прав, — тихо прошептала знахарка, глядя на Семена. — Если мы уйдем в Тайгу и закроем за собой дверь, зная, что могли кого-то спасти… как мы потом детям в глаза смотреть будем?

Олег поднял взгляд на Леху:

— Лешка, парень, ты ведь говорил, что видишь людей на своей карте. Что хорошие люди для тебя как теплые нитки светятся. Давай пройдемся по городу завтра? Не по центру, где Крест сидит, а по спальным районам, по школам и больницам. Проверим. Вдруг там кто-то еще дышит? Вездеходы большие, мест хватит.

Семен нахмурился, его рука машинально легла на рукоять пистолета. Офицерский инстинкт кричал об опасности: лезть в город — значит рисковать жизнями ключевых людей базы. Но, посмотрев на Дарьяну, в зеленых глазах которой зажегся мягкий, одобряющий свет, пограничник медленно выдохнул.