— Сто сорок человек?! — воскликнула женщина, делая шаг навстречу Дарьяне. — Господи, а мы-то думали, что после того страшного осеннего мора только мы и уцелели! Нас здесь восемьдесят пять душ — рыбаки из местных да те, кто успел вырваться из восточных поселков до ледостава.

Артем широко, открыто улыбнулся и протянул руку сначала Семену, а затем Дарьяне. Когда их ладони соприкоснулись, Дарьяна мгновенно почувствовала знакомую, теплую волну измененной силы — Артем тоже пережил кому, и земля наделила его властью над водой. От него пахло свежим ветром, речной прохладой и глубокой, чистой водой. А от его жены Веры исходило точно такое же мягкое, целительное золотистое тепло, как от Натальи, — она тоже была знахаркой.

— Ну что же мы стоим на берегу, как чужие?! — радостно прогремел Артем, обнимая Семена за плечи. — Заезжайте за ворота, ставьте ваших железных коней! Вера, милая, кликни баб, пусть накрывают столы на пристани! У нас сегодня утренний улов сига и стерляди — уху царскую сварим!

Вечер в Светлоозерске стал настоящим праздником возрождающегося человечества — праздником, в котором каждый звук, каждый запах и каждый отблеск огня говорили о том, что жизнь возвращается. На длинном деревянном причале, уходящем прямо в тихую, зеркальную гладь озера, зажгли смоляные факелы и фонари; их пламя дрожало на воде, рассыпая золотые искры по темной поверхности. На столах дымилась ароматная уха, лежали копченая рыба, печеные лепешки и ягоды — простое, но щедрое угощение, от которого веяло теплом и домом.

Дарьяна, Семен и их спутники сидели рядом с Артемом и Верой и часами делились пережитым, словно торопились выговорить всё, что накопилось за долгую дорогу. Они рассказали про ледяной ад умирающего мегаполиса, про жестокость банды Креста, про спасение детей и сирот, про победу у околицы Тоболки и про то, как сама Тайга встала на защиту живых. Артем и его люди слушали, затаив дыхание, боясь пропустить хотя бы слово.

— Нам повезло больше, — задумчиво произнес староста озера, глядя на темную воду, в которой отражались яркие июльские звезды. — До нас городские мародеры просто не дошли — слишком далеко и глухо. Когда вирус ударил, у нас выжила почти половина поселка. У меня проснулся дар чувствовать воду: я теперь вижу, где косяки рыбы идут, могу утихомирить шторм на озере, если рыбаки в бурю попали. А Вера, как и ваша Наталья, людей лечит. Водой и травами.

— Нам нужно объединяться, Артем, — твердо сказал Семен, поднимая кружку с травяным чаем. — У нас в Тоболке теперь есть зерно, трактора, книги, врачи и учителя, скоро запустим солнечные батареи. У вас — бесконечные рыбные богатства, соль с соляных озер на востоке и отличные плотники-лодочники. Если мы проложим постоянный тракт между нашими поселениями, создадим совет общин… никакие беды нам больше не будут страшны.

— Золотые слова, командир! — Артем крепко сжал руку пограничника. — Осенью, как уберете урожай, ждем ваш караван снова. Отправим вам обоз с соленой рыбой, икрой и солью, а от вас примем муку и учебники для наших ребятишек.

Позже, когда шумное застолье утихло и гости разошлись по отведенным им гостевым избам, Дарьяна и Семен вышли на самый край пустого деревянного причала. Ночь была теплой, тихой и удивительно светлой. Над темным лесом на противоположном берегу озера поднималась огромная, серебряная луна, прокладывая по воде дрожащую, ослепительную дорожку.

Семен подошел сзади, бережно обнял Дарьяну за талию и прижал спиной к своей широкой, надежной груди, положив подбородок ей на плечо.

— О чем думаешь, хозяйка? — тихо прошептал он, вдыхая запах её волос, пахнущих хвоей и озерным ветром.

— О том, что бабушка Глафира была права, — так же тихо, счастливо улыбаясь, ответила Дарьяна, накрывая его руки своими. — Земля не хотела нас погубить. Она просто дала нам шанс начать всё заново. По-настоящему. Без злобы, без жадности, в любви и мире. Посмотри, сколько огней горит вокруг, Семен. И это только начало.

Над тихой гладью озера пронеслась ночная птица, а в глубине лесной чащи на берегу на секунду мелькнули два знакомых, добрых силуэта — белый рогатый волк и сучковатый хозяин тайги. Они молча благословляли новый союз людей и природы. Мир больше не был разрушенным — он только начинал жить, дышать и цвести, связанный нерушимыми золотыми нитями человеческих сердец.

Глава 26.

Обратный путь экспедиции от берегов Светлоозерска до родной Тоболки растянулся на четыре долгих дня. Вездеходы ГАЗ-71, урча ровно и басовито, везли назад не только спасенные в заросшем мегаполисе солнечные панели и ящики с книгами, но и щедрые дары новых союзников: бочонки с соленой стерлядью и сигом, мешки крупной озерной соли и искусные берестяные туеса, сплетенные мастерицами Веры. Каждая из этих вещей казалась теперь не просто грузом, а живым свидетельством того, что мир за кедровой чащей не умер, а научился дышать заново.

Когда в конце июля караван, ломая кусты, выкатился из кедровой чащи на знакомую околицу Тоболки, вся деревня высыпала навстречу. Солнце стояло высоко, золотя наливающиеся колосья пшеницы на полях, и в этом теплом свете даже пыль, поднятая колесами, казалась праздничной.

Едва головной вездеход заглушил мотор, первой из толпы вырвалась четырехлетняя Варенька. В сопровождении огромных, лохматых Графа и Найды девочка бежала по пыльной дороге так быстро, как только позволяли её короткие ножки, и светлые волосы развевались у нее за спиной.

— Мама! Папа! Приехали! — звонко кричала малышка, бросаясь на шею спрыгнувшей с брони Дарьяне и тут же тянув ручки к Семену.

Семен подхватил дочь и жену в одно большое, крепкое объятие, счастливо смеясь и вдыхая родной запах хлеба и хвои. Рядом Наталья уже обнимала возмужавшего Леху, украдкой вытирая слезы радости, пока Виталий одобрительно хлопал парня по плечу — так, как хлопают по плечу настоящего мужчину, вернувшегося домой.

Вечером, после шумного ужина, где Андрей и Леха взахлеб рассказывали про оживший лесом город и далекое синее озеро, Дарьяна уложила Вареньку спать на мягкую перину. Девочка прижимала к груди обещанную книгу сказок с яркими картинками, бережно гладя плотную бумагу, словно боялась, что та исчезнет.

— Мам, а там правда живут добрые водяные? — сонно прошептала Варенька, закрывая глаза.

— Правда, солнышко. И добрые люди тоже, — тихо ответила Дарьяна, укрывая её легким одеялом.

Следующие две недели в Тоболке кипела новая, удивительная работа. Семен, Игорь, Олег и местные умельцы смонтировали на крышах бывшего сельсовета и нового бревенчатого медпункта сорок восемь солнечных панелей. Когда в августовских сумерках в окнах школы Виктора Петровича и больницы Аркадия Львовича впервые за долгие месяцы вспыхнул ровный, теплый электрический свет, на улицу вышли смотреть все сто сорок жителей. Спиридоновна перекрестилась, а Аркадий Львович долго молчал, смахивая слезу со щеки — теперь у него работали стерилизаторы, холодильник для лекарств и операционная лампа.

Но тихое августовское благополучие оборвалось в середине месяца — в тот самый миг, когда утренние росы сделались студёными, а в берёзовых рощах, словно ранние седины, засветились первые жёлтые пряди.

Поздним вечером в избу бабушки Глафиры, не постучавшись, ворвался Лёха. Юноша был бледен до синевы, грудь его тяжело вздымалась, а пальцы рук заметно дрожали, словно он только что бежал без передышки. Следом, не отставая ни на шаг, вошли встревоженные Наталья и Виталий.

— Даш… Семён! — выдохнул Лёха, опираясь руками о край стола, где горела электрическая лампа от новых аккумуляторов. — Третья нитка… Та, что на северо-западе, в горах, где община кузнецов и охотников. Она гаснет!

Дарьяна мгновенно поднялась со скамьи, её зелёные глаза настороженно сузились. Семён отложил карту полей и подался вперёд:

— Говори яснее, Лёш. Что значит гаснет? Нападение людей?

— Нет, там нет гнилой черноты, как от Креста! — Лёха зажмурился, нахмурившись от напряжения. — Там… там огонь и серый туман. Люди умирают, Даш. Очень быстро. Как будто… как будто тот осенний вирус вернулся, только злее, или вода у них отравлена. Но вокруг них в горах кружат тёмные тени. Звери. Огромные, бешеные звери, которых вирус изуродовал! Они осадили посёлок, люди заперты в домах, у них нет лекаря, и они не могут выйти даже за водой! Если мы не придём — через три дня там никого не останется!