Дарьяна перевернулась на бок и с тихим, сорвавшимся на хрип стоном сползла с дивана на пол. Колени не держали, подгибались, как у тряпичной куклы. Кое-как, цепляясь ослабевшими, непослушными пальцами за край ковра и ножку стола, она по-пластунски поползла в сторону кухни. Пол казался ледяным, но этот холод немного отрезвлял её воспаленный, горячечный мозг. Путь ползком занял, казалось, целую вечность — минуты растягивались в часы, дыхание рвалось, руки дрожали. Наконец, добравшись до дверного проема кухни, она увидела лужу от разлитого чая — травы на дне кружки давно высохли и превратились в черную, безжизненную корку.

Кое-как приподнявшись, Дарьяна навалилась на дверцу холодильника. Та поддалась с тяжелым, ржавым скрипом. Изнутри пахнуло несвежими продуктами и теплом — компрессор молчал, не работал. Ей было всё равно. Пальцы нащупали на нижней полке начатую двухлитровую бутылку минералки. Скрутив непослушными руками крышку, Дарьяна припала к горлышку, жадно, захлебываясь, глотая теплую, безвкусную воду. Вода стекала по шее, по сорочке, и с каждым глотком к ней возвращалась способность мыслить.

Немного утолив жажду, она огляделась. Свет на панели микроволновки не горел, цифры не мигали. Она щелкнула выключателем на стене — пусто, ни искры. Электричества в доме не было.

Дрожащими руками Дарьяна нащупала в кармане домашних штанов телефон. Экран был темным. Она зажала кнопку включения, беззвучно молясь, чтобы аккумулятор не сел окончательно. Гаджет слабо завибрировал, и на дисплее загорелся тусклый логотип. Когда экран наконец загрузился, Дарьяна замерла, не веря собственным глазам.

На часах было три часа дня. Но дата… дата заставила её сердце болезненно сжаться. Прошло пять дней. Пять суток она пролежала здесь, отрезанная от мира, в лихорадочном, беспамятном бреду. Сети не было — шкала антенны показывала пустой крестик, а вверху светилась надпись: «Только экстренные вызовы».

И тут эту гробовую тишину разрезал далекий, воющий звук. От его низких частот мелко завибрировали стекла в оконных рамах. Это была сирена гражданской обороны — долгий, заунывный, пробирающий до дрожи вой. Следом за ним сквозь уличные динамики раздался механический, искаженный металлическим эхом голос автоматического информатора:

«Внимание! Всем гражданам! В городе введен режим чрезвычайного положения. Оставайтесь в своих домах. Герметично закройте окна и двери. Не выходите на улицу до особых распоряжений. Повторяю: сидеть всем дома…»

Голос умолк, и сирена завыла снова, заходя на новый, еще более пронзительный круг.

Превозмогая слабость, Дарьяна поднялась на ноги и подошла к окну, осторожно отодвинув плотную штору. Вид из окна двенадцатого этажа заставил её похолодеть.

Двор-колодец, обычно забитый машинами и спешащими людьми, выглядел вымершим. Несколько автомобилей стояли прямо посреди дороги с распахнутыми дверцами, словно их бросили в спешке. Но самое страшное было не это. На асфальте возле детской площадки недвижно лежали три человеческие фигуры. Из такой дали невозможно было понять, живы они или мертвы, но к ним никто не подходил. Ветер лениво гонял по пустым дорожкам серые полиэтиленовые пакеты и опавшую листву. Город выглядел так, будто человечество исчезло в один миг.

Шок и слабость накатили одновременно, волной, едва не сбив её с ног. Дарьяне казалось, что она всё еще спит, что этот кошмар — лишь продолжение её бреда. Но тело требовало осязаемых, простых вещей. От неё пахло застарелым потом, лихорадкой и болезнью.

Она доковыляла до ванной комнаты. К её облегчению, когда она повернула кран, из него тонкой, ржавой струйкой потекла вода — горячей не было, но холодная еще шла. Дарьяна сбросила липкую одежду и встала под ледяные струи. Кожа горела, вода обжигала, но постепенно смывала с неё остатки пятидневного кошмара, смывала запах болезни и страха. Очистившись, Дарьяна вытерлась жестким полотенцем, натянула чистое белье и, не имея сил думать о происходящем, вернулась на диван. Разум просто отключился, спасая её от сумасшествия. Она уснула мгновенно, без сновидений, глубоким и чистым сном здорового человека.Утро встретило её блеклым, ровным светом, что едва пробивался сквозь плотные шторы, словно нехотя процеживаясь в комнату. Озноба больше не было — тело наконец перестало бить мелкой дрожью. Дарьяна села на диване и замерла, прислушиваясь: сирена на улице, терзавшая слух всю ночь, наконец замолкла. И вместе с ней город погрузился в мёртвую, пугающую тишину — такую густую, что казалось, её можно было потрогать рукой.

Она чувствовала себя удивительно легко. Слабость ушла, растворилась без следа, уступив место какому-то странному, звенящему напряжению во всём теле — будто каждая клетка натянулась, как струна, готовая вот-вот зазвучать. Но сидеть в запертой бетонной коробке без связи, еды и информации было выше её сил. Нужно было узнать, что произошло. Любой ценой.

Дарьяна оделась практично, без единого лишнего движения: плотные джинсы, тёплая толстовка, высокие походные ботинки, которые она когда-то привезла из деревни, и плотная осенняя куртка с капюшоном. В рюкзак она бросила остатки минералки, нож, фонарик и паспорт — всё, что показалось ей необходимым в этом новом, непонятном мире.

Она подошла к входной двери. Сердце бешено колотилось в груди, отдаваясь глухим стуком где-то в горле. Повернув замок, Дарьяна потянула ручку на себя и перешагнула порог квартиры, выходя на тёмную, безжизненную лестничную площадку. Каждое движение давалось ей с трудом — не от физической слабости, а от давящего чувства, что за этой дверью её ждёт совершенно чужой, пугающий мир, в котором больше нет места привычному. Она начала медленно спускаться вниз по тёмным ступеням, осторожно нащупывая ногой каждую, — лифт, конечно же, не работал.

Глава 3.

Тяжёлая металлическая дверь подъезда поддалась с глухим, надрывным скрипом — словно старый дом нехотя выпускал её наружу. Этот звук показался Дарьяне кощунственно громким, почти неприличным в замершем, будто оглохшем мире. Она перешагнула порог и замерла, невольно зажмурившись от резкого утреннего света, который ударил по глазам, как прожектор. Порывистый осенний ветер тут же швырнул ей в лицо пригоршню сухих листьев и колючую пыль, заставив её поёжиться и плотнее запахнуть куртку.

Город был пуст. Огромный, многомиллионный человеческий муравейник словно выключили из розетки — разом, одним щелчком. Ни звука работающих моторов, ни далёкого гула ТЭЦ, ни привычного строительного шума, к которому она так привыкла и которого раньше не замечала. Лишь лениво хлопала незапертая створка окна на третьем этаже, да где-то высоко в небе протяжно, по-осеннему тоскливо кричали вороны, словно единственные оставшиеся хозяева этого места.

Превозмогая липкий, парализующий страх, Дарьяна заставила себя сделать несколько шагов вперёд — туда, к детской площадке, где из окна двенадцатого этажа видела неподвижные фигуры. Ноги в тяжёлых походных ботинках казались чужими, налитыми свинцом, и слушались плохо. Каждая деталь двора воспринималась сейчас с болезненной, почти невыносимой обострённостью: вот брошенный прямо на газоне дорогой внедорожник с настежь распахнутой водительской дверью, на сиденье которого одиноко валяется сиротливая пачка сигарет и разбитый планшет. Очевидно, хозяин уходил в спешке. Или его уносили.

Она подошла ближе к невысокому деревянному заборчику площадки. Сердце заколотилось где-то в самом горле, перехватывая дыхание. На сером, покрытом трещинами асфальте лицом вниз лежали трое. Мужчина в лёгком спортивном костюме, женщина в наброшенном поверх домашнего халата пальто и совсем молодой парень. Дарьяна затаила дыхание, до боли в глазах всматриваясь, надеясь заметить хотя бы слабое движение лопаток, хотя бы тень дыхания. Но одежда на них была мокрой от утренней росы, а кожа рук, видневшаяся из-под рукавов, имела страшный, синевато-серый оттенок. Они лежали здесь уже не первый день. Вирус не выбирал — ни по возрасту, ни по силе, ни по заслугам.