Ужас, холодный и острый, наконец пробил стену её оцепенения, хлынул в грудь ледяной волной. Находиться посреди этого открытого, мёртвого двора стало невыносимо, как стоять на сцене перед пустым залом, где вместо зрителей — только смерть. Дарьяна резко развернулась и почти бездумно бросилась бежать прочь — к перекрёстку, туда, где на первом этаже соседней высотки находился крупный сетевой супермаркет. Ей отчаянно, до дрожи в коленях, нужно было найти хоть одну живую душу. Продавца, охранника, случайного прохожего — кого угодно, кто мог бы сказать, что всё это лишь дурной сон, что она вот-вот проснётся в своей постели.
Она выбежала на широкий проспект — и эта картина окончательно раздавила остатки прежней реальности. Машины стояли в три ряда, намертво заблокировав перекрёсток. Некоторые врезались в фонарные столбы и ограждения, и стекло от фар крошечным хрусталём усыпало асфальт, поблёскивая в утреннем свете. Сама стеклянная витрина супермаркета была полностью разнесена в щепки, зияя провалом, как выбитый зуб.
Дарьяна осторожно, стараясь не наступать на крупные осколки, заглянула внутрь магазина. Внутри царил хаос мародёрства, случившегося, видимо, в самые первые дни паники, когда люди ещё верили, что запасы спасут их. Полки были перевёрнуты, кассовые аппараты выдраны с корнями, по полу ровным слоем были размазаны растоптанные хлопья, крупы, разбитые бутылки с дорогим алкоголем и соками — всё смешалось в одну липкую, тошнотворную кашу. Но самым жутким были тела. Они лежали в проходах между стеллажами, у разбитых витрин с молочными продуктами, возле входа. Десятки людей. Те, кто в суматохе пытался урвать последние продукты, падали прямо здесь, скошенные стремительной второй фазой болезни. Запах в помещении уже становился тяжёлым, удушливым, и Дарьяна, зажав рот ладонью, бросилась обратно на воздух, глотая его жадно, как утопающий.
— Господи, да что же это… — всхлипнула она, вытирая выступающие слёзы тыльной стороной ладони. — Больница. Нужно в больницу. Там должны быть врачи. Военные. Хоть кто-то.
Городская клиническая больница находилась в трёх кварталах. Этот путь Дарьяна преодолела на одном дыхании, почти не глядя по сторонам, чтобы не сойти с ума от вида замершего мегаполиса, от этих пустых глазниц выбитых окон и брошенных, осиротевших машин.
Территория больницы встретила её открытыми настежь воротами и брошенными машинами скорой помощи. Некоторые из них стояли с включёнными когда-то маячками, которые теперь, разумеется, давно погасли вместе с севшими аккумуляторами — немые свидетели последней, отчаянной гонки за жизнью. Дарьяна взбежала по ступеням центрального входа, толкнула тяжёлые пластиковые двери приёмного покоя и оказалась внутри.
Здесь не было следов погрома, как в магазине, но картина оказалась ещё более страшной — своей тихой, безмолвной обречённостью. Корпуса были переполнены. Люди лежали везде: на кушетках, на каталках, прямо на полу вдоль стен, укрытые больничными простынями и казёнными одеялами. Это были те самые госпитали, о которых в её последний вечер хрипел диктор по телевизору. Судя по всему, в какой-то момент медицинский персонал просто перестал справляться, а затем и сам разделил участь своих пациентов. Тишина в коридорах стояла плотная, ватная, давящая на уши, нарушаемая лишь редким скрипом открытых дверей от сквозняка.
Дарьяна медленно шла по главному коридору приёмного отделения, заглядывая в кабинеты. Все спали. Беспробудным, вечным сном. Паника внутри неё постепенно сменялась тупой, звенящей пустотой — тем особым оцепенением, когда чувства, исчерпав себя, просто отступают. Она осталась одна на весь этот огромный, мёртвый город.
Вдруг из глубины коридора, со стороны смотровых кабинетов, донесся слабый, едва слышный шорох. Дарьяна замерла, вскинув голову, вся обратившись в слух. Сердце пропустило удар. Звук повторился — это был тихий, хриплый стон и глухой стук, будто кто-то задел пластиковый стул.
Превозмогая подкашивающиеся ноги, она быстрыми шагами направилась на звук. Источником оказался небольшой кабинет в самом конце коридора. На одной из больничных каталок, среди замерших тел, слабо шевелился человек.
Дарьяна подбежала ближе. На каталке лежал подросток — мальчишка лет четырнадцати-пятнадцати в помятой толстовке с ярким принтом. Его бледное лицо было покрыто каплями пота, губы потрескались, но он двигался. Мальчик медленно, с трудом поворачивал голову из стороны в сторону, его пальцы судорожно цеплялись за край матраса, а веки дрожали, пытаясь приоткрыться. Он, видимо, приходил в себя после той самой долгой комы, которая для большинства остальных стала фатальной.- Воды… — этот звук, больше похожий на шорох сухой листвы, заставил Дарьяну вздрогнуть. Он прополз по кафелю, как предупреждение, как чужое дыхание за спиной, и всё внутри неё сжалось в тугой комок.
Она рванула к каталке, путаясь в ремнях собственного рюкзака: лямка соскользнула с плеча, молния звякнула, и этот звук показался оглушительным в мёртвой тишине кабинета. Мальчишка судорожно хрипел — каждый вдох вырывался из него с надсадным свистом, а грудная клетка ходила ходуном под грязной, серой толстовкой, словно в ней билась перепуганная птица. Веки подростка наконец приоткрылись, обнажая мутные, подёрнутые белесой пеленой глаза. Он смотрел сквозь Дарьяну — пустым, невидящим взглядом, совершенно не понимая, где находится и что с ним стряслось.
— Тихо, тихо, побудь со мной, не закрывай глаза, — запричитала она, сбрасывая рюкзак прямо на кафельный пол больничного кабинета. Пальцы не слушались, скользили, путаясь в замке-молнии, и от этого она торопилась ещё больше. Наконец она вытащила недопитую бутылку минералки, которую взяла из дома, — пластик уже успел согреться под её ладонями. — На, глотни. Только медленно. Слышишь меня? Медленно.
Она осторожно приподняла его голову, поражаясь тому, насколько парень был лёгким и худым, словно болезнь выпила из него все соки за эти дни: под кожей угадывались кости, острые, как у старика. Горлышко бутылки стукнуло о его зубы — негромкий, нелепый звук, от которого у неё почему-то защипало в глазах. Мальчик сделал один жадный, судорожный глоток, поперхнулся, закашлялся на весь кабинет, но воду не выпустил — вцепился в пластик своими тонкими пальцами с грязными, обломанными ногтями, как в единственную ниточку, связывавшую его с жизнью.
— Где… где все? — его голос понемногу обретал человеческие нотки, хотя всё ещё оставался сиплым, словно протащенным через наждак. Он дико огляделся по сторонам, и взгляд его наконец сфокусировался на соседних каталках, где неподвижно лежали люди — длинные, укрытые простынями, они походили на безмолвные мешки, на что-то нечеловеческое. — Мама… Где моя мама? Она была со мной в приемном…
— Хей, посмотри на меня! — Дарьяна мягко, но настойчиво перехватила его за плечи, разворачивая на себя, заставляя отвернуться от страшных рядов. — Не смотри туда. Посмотри на меня. Как тебя зовут?
— Леха… — парень шмыгнул носом, и в его глазах, очистившихся от лихорадочной мути, заплескался первобытный, чистый ужас — такой, какой бывает только у детей, впервые столкнувшихся с тем, что мир может быть злым по-настоящему. Он начал осознавать тишину больницы — не просто отсутствие звуков, а давящее, глухое молчание, в котором каждое их слово звучало слишком громко. — А где врачи? Почему так тихо? Почему свет не горит?
Дарьяна с трудом сглотнула вставший в горле ком. Ей самой хотелось кричать от бессилия — упасть на этот холодный кафель и выть, выплёскивая наружу весь страх, всю растерянность этих дней. Но сейчас перед ней сидел ребёнок, который был напуган ещё больше. Она должна была быть сильной — ради него. И, быть может, ради себя: потому что пока она держала кого-то другого, она держалась и сама.
— Леха, послушай меня очень внимательно, — она присела перед каталкой на корточки, чтобы их глаза были на одном уровне, чтобы он видел её лицо, — живое, настоящее. — Произошло… что-то плохое. Помнишь, по телевизору говорили про вирус? Про грипп этот сибирский?
