У Дарьяны перехватило дыхание. На глаза навернулись тёплые слёзы, но она не стала их прятать — не было в этом мгновении места ни стыду, ни страху. Она придвинулась ближе и прижалась лбом к его широкому, надёжному плечу, вдыхая родной запах махорки, сосновой хвои и чистого мужского тепла.

— И я тебя люблю, Семён, — прошептала она, чувствуя, как гулко и ровно бьётся его сердце под чёрной тканью водолазки. — С той самой ночи в сенях, когда ты не дал мне сломаться. Мы завтра победим. Обязательно победим. Потому что нам есть ради кого жить.

За окном избы шелестели ветви вековых кедров, охраняющих сон маленькой таёжной деревни. Звёзды светили ярко и чисто, словно и им хотелось заглянуть в это тихое окно. Люди Тоболки засыпали, согретые теплом друг друга и силой любви, которая оказалась крепче любой брони и страшнее любого оружия. Впереди был рассвет и главная битва их жизни, но встретить её они были готовы — с открытым сердцем и с верой друг в друга.

Глава 23

Предутренний туман в ту июньскую ночь поднялся от речушки так высоко и так плотно, что, казалось, вобрал в себя всю долину Тоболки без остатка, укрыв её мягкой, непроницаемой пеленой. Деревня обратилась в призрачный остров, беззвучно плывущий в белом молоке, — ни огней, ни силуэтов, ни единого намёка на твердую землю. Было ровно три часа сорок минут утра. Воздух казался неподвижным и тяжелым, словно налитым свинцом, и неестественно тихим — даже ночные птицы замолчали, будто разом затаили дыхание перед надвигающейся бурей.

Дарьяна не спала. Она стояла на крыльце избы бабушки Глафиры, уже одетая в плотную защитную куртку, с широким кожаным ремнем, туго затянутым на поясе, и с новым тяжелым кованым топором, который выковал для неё местный кузнец. Внутри неё, от самых стоп, касавшихся прохладных половиц, до кончиков пальцев, ровно и гулко вибрировала сила Тайги — живая, древняя, неумолчная. Она чувствовала каждое дерево в округе, каждый корень, уходящий в глубь земли, и каждое биение сердца в спящей деревне — сотни робких, доверчивых ударов, словно собранных в её ладонях.

Вдруг южный горизонт, там, где чернела зубчатая стена Большого оврага, прорезала тонкая, ослепительно-красная линия. В небо взлетела сигнальная ракета, на секунду окрасив туман в тревожный кровавый цвет, и следом до самой околицы докатился глухой, приглушенный расстоянием хлопок.

Леха и дядя Федор дали знак. Они идут.

Тоболка проснулась мгновенно, без криков и паники — так просыпается единый, отлаженный организм, где каждый знает свое место. Из изб бесшумно выходили мужчины с автоматами и охотничьими карабинами, молча занимая свои места в траншеях. Женщины под руководством Ирины, Спиридоновны и директора Виктора Петровича быстро, но споро уводили ребятишек в глубокий каменный погреб под домом бабушки — в спасительную прохладную темноту, пахнущую землей и сушеными травами.

Дарьяна на секунду заглянула в сенцы, где Наталья и Алина уже вели за руки сонную Вареньку, Аню и Егорку. Девочка, увидев Дарьяну, потянулась к ней ручками:

— Мама, ты куда? На улице гром гремит…

Дарьяна присела, крепко обняла дочь, вдохнув родной, сладкий детский запах, и поцеловала её в макушку — бережно, как целуют самое дорогое, что есть на свете.

— Я скоро вернусь, солнышко. Ты слушайся тетю Наташу и сиди тихо внизу с Графом и Найдой. Собачки тебя охранять будут.

Огромные овчары тут же протиснулись следом за детьми в погреб, укладываясь прямо у закрывающейся тяжелой дубовой двери, — живой, клыкастый барьер, через который не прошел бы ни один враг.

Дарьяна выбежала на околицу, к первой линии обороны. Здесь уже кипела работа. Семен, в разгрузке и с автоматом наперевес, обходил траншеи, проверяя бойцов. Рядом с ним стоял мрачный, собранный Игорь, положив на бруствер свой тяжелый ручной пулемет РПК.

— Расклад такой, мужики! — зычно, но спокойно произнес Семен, когда Дарьяна спрыгнула к ним в центральный редут. — Леха только что вышел на связь по рации. Колонна Креста вошла в лесной коридор у Большого оврага. Идут нагло, плотно: впереди БТР, за ним три «Урала» с пехотой и мотоциклы по флангам. Леха и дядя Федор уже отходят к нам, заманивая их прямо в наш мешок. Без моей команды огонь не открывать! Пусть ловушки и лес сделают первую работу!

Семен повернулся к Дарьяне. Их взгляды встретились, и пограничник на секунду коснулся её плеча жесткой, теплой ладонью:

— Береги себя, Даша. Держись рядом.

— И ты себя береги, командир, — тихо ответила она, чувствуя, как в груди разгорается холодный, чистый изумрудный огонь.

В четырех километрах к югу от Тоболки старая лесная дорога, что годами петляла среди вековых кедров и густого, по пояс, папоротника, превратилась в настоящий ад для завоевателей — и с каждым метром этот ад становился теснее.

Колонна банды Креста двигалась медленно, натужно ревя моторами и вздымая за собой тяжелые клубы бензиновой гари. Многотонный бронетранспортер с наглухо заваренными смотровыми щелями шел головным, с хрустом сминая молодые деревца и разбрасывая широкими колесами тяжелые пласты грязи. За ним, переваливаясь в колдобинах, тащились три армейских грузовика, доверху набитых вооруженными до зубов мародерами. На броне БТРа, держась за поручни и всматриваясь в наползающую муть, сидели сам Крест — в своем неизменном черном кожаном плаще, бледный и хищный, с застывшей на лице волчьей усмешкой, — и четверо его ближних измененных, включая Быстрого и рыжеволосую женщину-пирокинетика.

— Куда эти крысы забрались… — злобно прошипел Крест, щурясь от густого, липкого тумана, который с каждым метром становился всё плотнее, словно лес нарочно затягивал дорогу ватой. — Дорога как кисель. Ускорьте ход! Как только выйдем на поляну — жечь всё дотла, как в Березовке! Пленных не брать!

Не успел он договорить, как с левой стороны дороги, в густом ельнике, раздался сухой, металлический щелчок — короткий, будто кто-то невидимый взвел курок самой тайги. Водитель головного БТРа не заметил тонкую, вымазанную грязью стальную проволоку, натянутую в десяти сантиметрах от земли, — ту самую нить, за которой начинался приговор.

Сработала первая таежная ловушка дяди Федора — гигантский «очеп».

Две вековые, упругие лиственницы, согнутые мужиками с помощью лебедок и заряженные тяжелыми заостренными дубовыми бревнами, с оглушительным, пушечным треском распрямились. Два многотонных деревянных тарана на бешеной скорости вылетели из кустов, ломая ветки, и с чудовищной силой врезались в борт БТРа. Удар был такой мощи, что многотонную машину сбило с колеи, подняло и швырнуло боком в глубокий придорожный кювет. Двоих стрелков, сидевших на броне, буквально смело в кусты, как щепки.

— Засада!! К бою! — заорал Крест, с кошачьей ловкостью спрыгивая с накренившейся брони. — Пехота, из машин! Прочесать лес!

Мародеры с криками посыпались из кузовов «Уралов», открывая беспорядочную, истеричную стрельбу по зарослям папоротника. Тра-та-та-та! Автоматные очереди косили листву, рвали мох и кору, но в лесу никого не было — только эхо, дробящееся между стволами, да медленно оседающая листва.

И тут сработали вторые ловушки — волчьи ямы с кольями и растяжки.

Десяток бандитов, бросившихся в обход застрявшего БТРа по ровной, покрытой мхом поляне, вдруг с дикими воплями провалились под землю. Тонкий настил из хвороста и дерна рухнул под их ногами, отправляя людей прямо на заостренные, обожженные на костре осиновые колья. В то же мгновение на обочинах рванули самодельные фугасы, собранные Семеном из остатков пороха и селитры. Взрывы разорвали тишину леса, поднимая в воздух фонтаны земли, дыма и осколков, выводя из строя сразу два грузовика с пехотой.

Но самое страшное началось секунду спустя. В войну вступила сама Тайга.

Туман, окутывавший дорогу, вдруг сделался плотным, как вата, и ледяным, обжигающим горло при каждом вдохе. Мародеры перестали видеть друг друга на расстоянии вытянутой руки. Корни вековых кедров, словно гигантские живые змеи, вырвались из земли, обвивая ноги кричащих бандитов и затягивая их в глухую, непролазную чащу. Из-за стволов деревьев бесшумно, призрачными тенями выступили лесные духи — сучковатые великаны с коронами из ветвей и огромный белый волк с ветвистыми рогами.