— Записала, — кивнула Ирина, не поднимая головы от тетради. — Что дальше?

— Дальше пиши: мука, соль, сахар и крупы в мешках. Не в пачках по килограмму, а мешками! Соль — это жизнь, без неё ни мясо заготовить, ни рыбу засолить, ни шкуры выделать. Спичек берите ящиками, парафину, свечей, мыла хозяйственного побольше — руки в тайге чёрные, а чистота ох как пригодится.

— И про одежду не забудьте, — добавила сама Ирина, поднимая взгляд на Дарьяну. — Дети растут как на дрожжах, не успеем оглянуться, как всё станет мало. Нужно забрать из брошенных ателье и магазинов рулоны плотной ткани — байку, сукно, брезент, ситец. Нитки, иголки, ножницы портновские, пуговицы, пряжу шерстяную. И если где попадётся старая ручная или ножная швейная машинка, вроде «Подольска» или «Зингера», которой электричество не нужно — тащите обязательно! В деревне она нам пол-общины оденет.

Дарьяна слушала женщин, и на её губах впервые за эти суровые дни расцвела широкая, искренняя улыбка — та, от которой теплеет на душе и хочется дышать глубже. В голосе Ирины и Спиридоновны звучала сама жизнь, упрямая и цепкая. Люди больше не боялись конца света — они уже планировали, как будут сеять хлеб и шить рубахи в новом мире, и это было куда сильнее любого страха.

— Обязательно найдём, тёть Ир, — твёрдо пообещала Дарьяна. — И инструменты столярные запишите: пилы двуручные, рубанки, стамески, гвозди, скобы, топоры. В Тоболке домов на всех не хватит, придётся новые срубы ставить весной. Мужикам руки занять будет чем — не то, чего доброго, от безделья затоскуют.

— Вот это по-нашему, по-хозяйски! — одобрительно крякнул Семён, забирая исписанный лист у Ирины и пробегая его глазами. — Завтра же передам этот список Олегу. Пока мы с Дашей и Лёхой будем брать солярку и аккумуляторы в депо, его бригада зачистит окрестные дачные лавки. Ни одного гвоздя не оставим — всё, что нужно для новой жизни, соберём по крупицам.Ближе к полуночи, когда дом наконец погрузился в тишину и за стенами спален послышалось ровное, спокойное дыхание уставших людей, Дарьяна тихо стукнула в дверь комнаты, где спала Наталья.

Женщина не спала. Она сидела на самом краю кровати, укутавшись в шаль, и в тусклом, дрожащем свете ночника напряжённо всматривалась в собственные ладони, словно искала в их линиях ответ на вопрос, который не давал ей покоя. При виде Дарьяны она вздрогнула — плечи её невольно передёрнулись, — но тут же слабо, виновато улыбнулась.

— Пора? — шёпотом спросила она, стараясь не разбудить спавших рядом Егорку и Аню, свернувшихся под одеялами в тёплые, безмятежные комочки.

— Пора, Наташ. Одевайся теплее, — так же тихо ответила Дарьяна. — Выйдем к западной опушке. Там тихо, часовые предупреждены.

Через десять минут они уже стояли за пределами деревянного забора «Кедра», у самой кромки векового соснового бора. Мороз щипал щёки, обжигал кожу колючими иголками, но ветер утих — и над головами раскинулось бездонное чёрное небо, густо усыпанное крупными, колючими январскими звёздами, холодными и ясными, как осколки льда.

Наталья испуганно жалась к плечу Дарьяны, то и дело оглядываясь на тёмные, заснеженные стволы деревьев, что высились вокруг немыми великанами. Её дыхание прерывалось — от холода и от волнения разом.

— Даша… мне здесь страшно, — призналась она шёпотом, пряча озябшие руки в рукава пуховика. — Лес такой огромный. И тёмный. Я всю жизнь в городе прожила, для меня природа — это парк по выходным, скамейки да асфальтовые дорожки. Как я могу брать от него силу? Я даже не знаю, как к нему подступиться…

Дарьяна остановилась на небольшой поляне, занесённой чистым, нетронутым снегом, в двадцати шагах от забора. Она повернулась к Наталье, взяла её заледеневшие руки в свои и посмотрела прямо в глаза — пристально, спокойно, без тени сомнения.

— Закрой глаза, Наташ, — мягко, певуче произнесла она, и в её голосе вдруг зазвучали те самые древние, обволакивающие интонации бабушки Глафиры, будто говорила не она, а сама память рода. — Не смотри глазами. Городские глаза привыкли видеть только бетон, ценники и страх. Сними варежки.

Наталья нерешительно стащила шерстяные рукавицы. Мороз тут же обжёг кожу, обдал её острым, злым холодом.

— Опустись на колени. Положи ладони прямо на снег, — продолжала Дарьяна, опускаясь на колени рядом с ней. — Не бойся холода. Снег — это только одеяло. Под ним спит живая земля. Она тёплая, Наташ. Она помнит всё: каждый росток, каждый ручей, каждого зверя, что ступал по ней. Сделай глубокий вдох и выдохни свой страх в землю. Представь, что из твоих ладоней вглубь, сквозь сугроб, тянутся тонкие, живые корни.

И вдруг Наталья замерла. Её дрожь прекратилась, будто кто-то мягко, но властно снял с неё озноб.

Внутри неё, там, где со вчерашнего вечера зияла пугающая, ледяная пустота, вдруг затеплился робкий, золотистый огонёк. Холод под её ладонями исчез — словно растворился, впитался в снег. Наталье показалось, что она физически чувствует, как глубоко под толщей промёрзшей земли медленно, тяжело и величественно ворочается древняя, могучая сила, сонная, но необъятная. Сквозь её пальцы, вверх по рукам, к самому сердцу потёк ровный, густой, обволакивающий поток тепла. Он пах талой водой, молодой берёзовой листвой и прогретым солнцем мхом — запахами, которых она не знала, но которые узнавала.

Ладони Натальи, лежавшие на снегу, засветились мягким, ровным золотисто-зелёным сиянием. Снег вокруг её пальцев начал тихо шипеть и подтаивать, оседая, обнажая тёмную, влажную землю, — и из неё прямо на глазах, вопреки сорокаградусному морозу, проклюнулись два крошечных, ярко-зелёных стебелька лесного папоротника, тонких и упрямых, как сама жизнь.

Наталья резко распахнула глаза, ошарашенно глядя на это чудо. Слёзы хлынули по её щекам, но это были слёзы не страха, а небывалого, очищающего восторга, от которого перехватывало дыхание.

— Даша… я чувствую её… — прошептала она, прижимая светящиеся ладони к груди, будто боялась расплескать это тепло. — Она живая! Земля действительно живая! И во мне… столько сил, будто я спала целый год!

— Вот теперь ты настоящая хозяйка своего дара, Наташ, — тепло улыбнулась Дарьяна, помогая ей подняться.

И в этот самый миг ветви ближайших сосен тихо, безветренно качнулись — сами собой, будто лес вздохнул. Из густой тени чащи на край поляны бесшумно вышел огромный белый волк с ветвистыми рогами, а за его спиной проступил тёмный, сучковатый силуэт лесного хозяина.

Наталья ахнула, отшатнувшись на шаг и прижав руки ко рту. Её глаза расширились от неверящего ужаса при виде этих существ — древних, невозможных, живых.

— Не бойся, — Дарьяна крепко обняла её за плечи, удерживая на месте. — Это хранители этого леса. Они пришли посмотреть на тебя. Лес всегда признаёт того, кто умеет лечить, а не убивать. Поклонись им, Наташ. Просто поклонись с уважением.

Наталья, преодолев оцепенение, медленно и глубоко склонила голову перед древними духами. Белый волк в ответ издал тихий, мягкий утробный звук, похожий на мурлыканье, и слегка наклонил свою рогатую голову, принимая новую знахарку под свою защиту. После этого оба силуэта растворились в морозной ночи, будто их и не было.

Когда женщины возвращались обратно к воротам базы, Наталья шла уверенно, легко, почти не чувствуя под ногами снега, — её глаза светились тихой, непоколебимой силой. Теперь их стая была готова к любым испытаниям. У них был командир, у них был щит, у них был навигатор — и у них появился настоящий лекарь, благословлённый самой Тайгой. До великого исхода оставались считанные дни.

Глава 16.

Январские морозы и не думали отступать — они по-прежнему стискивали мир в ледяных тисках, выстуживали стены, выбеливали инеем провода. Но после ночного посвящения Натальи на опушке леса воздух вокруг садового товарищества «Кедр» словно стал чуточку мягче: то ли оттаял, то ли просто научился дышать иначе. А может, это люди, стоявшие той ночью под деревьями, научились дышать иначе. У общины было ровно две недели. Четырнадцать долгих, напряженных дней — до того самого момента, когда февральские ветры начнут менять направление, а банда Креста в промерзшем городе залижет раны, стянет разбитые кулаки и соберет силы для нового удара. Эти две недели должны были превратить пятьдесят три разрозненных, напуганных человека в единый, слаженный механизм — механизм, способный совершить невозможный переход на север, в глухую таежную Тоболку, туда, где кончаются дороги и начинается выживание.