Внезапно, когда до спасительного противоположного берега оставалось меньше трехсот метров, под тяжелой левой гусеницей второго вездехода раздался сухой, пушечный треск. Лед просел. Махина резко накренилась на бок, гусеница взвыла, выбрасывая фонтаны ледяной каши и темной речной воды. Сани сзади занесло, и они опасно заскользили в сторону полыньи.

— Стоять! Глуши мотор! — заорал в рацию Семен.

Из второй кибитки раздались испуганные женские крики. Если многотонный вездеход сейчас рванется вперед, он окончательно проломит лед и утянет за собой сани с учителями и больными — утянет на дно, в черную ледяную воду.

Дарьяна, находившаяся в двадцати шагах впереди, мгновенно развернулась. В её глазах снова яростно запылал зеленый, таежный огонь. Не раздумывая ни секунды, она бросилась к накренившейся машине.

— Игорь! Тросом цепляй за первый вездеход! Быстро! — крикнула она спецназовцу, который уже летел на снегоходе к месту провала.

Пока Игорь и Семен лихорадочно цепляли толстый стальной буксировочный трос к переднему крюку застрявшего тягача, Дарьяна зашла сбоку, прямо к просевшему борту машины, упираясь ногами в твердый, нетронутый участок льда. Она обхватила холодную стальную раму вездехода голыми руками — и ледяной металл обжег ладони, но она лишь крепче сжала пальцы.

— Семен! Давай газ! На счет три! — прокричала она сквозь вой бурана. — Раз… два… три!

Дизель головного ГАЗа взревел на предельных оборотах, выплевывая столб черного дыма. Трос натянулся как струна, готовый лопнуть. В этот же миг Дарьяна издала глухой, первобытный рык, вкладывая всю свою нечеловеческую, пробужденную землей силу в подъем многотонного борта. Жилы на её шее натянулись, подошвы ботинок впились в лед так глубоко, что на нем пошли трещины.

С жутким скрежетом металла и хрустом льда накренившийся вездеход оторвался от края полыньи. Совместными усилиями таежной силы Дарьяны и стального тягача машина выскочила на прочный наст, увлекая за собой уцелевшие сани-кибитки.

Через пятнадцать минут вся колонна наконец выбралась на высокий, защищенный от ветра кедровый берег. Моторы заглушили, и в наступившей тишине стало слышно, как стучит кровь в висках. Буран, словно убедившись, что не сможет сломить эту упрямую стаю, начал стремительно стихать, унося снежные вихри дальше по руслу реки.

Дарьяна бессильно опустилась на сугроб у гусеницы, тяжело дыша и сбивая с ресниц налипший снег. К ней тут же подбежали Семен и Игорь. Оба измененных бойца смотрели на девушку с немым, безграничным уважением.

— Ну ты даешь, Даша… — только и смог выдохнуть спецназовец, качая головой. — Танк бы вытащила.

Из первой кибитки выскочила Алина, бросившись прямо к Денису, который проверял крепления саней, и облегченно уткнулась лбом в его заснеженный бушлат. Парень замер на секунду, а затем неловко, но очень бережно обнял девушку за плечи, укрывая от холодного ветра.

Дарьяна посмотрела на эту сцену, и что-то теплое шевельнулось в её усталой груди, затем перевела взгляд на Леху, который радостно улыбался из люка вездехода. Самое страшное препятствие осталось позади. Впереди лежали последние пятьдесят километров чистого, нетронутого таежного тракта, ведущего прямо к воротам родной Тоболки. Они шли домой.

Глава 18.

Последние пятьдесят километров пути показались колонне странным, почти нереальным сном — сном, в который боязно было поверить, который мог рассыпаться от одного неосторожного вздоха. После ледяного ада переправы через реку Чулым, после яростного, сбивающего с ног бурана сама природа словно сменила гнев на милость. Ветер окончательно стих, тяжелые свинцовые тучи разошлись в стороны, открывая высокое, пронзительно-синее январское небо — чистое и звонкое, будто вымытое стужей до последней снежинки. Вековые кедры и сосны стояли по обочинам заснеженного лесного тракта неподвижно, словно гигантские седые великаны в белых шубах, молчаливо и торжественно приветствуя упрямых путников, решившихся бросить вызов самой смерти.

Внутри утепленных кибиток люди наконец-то смогли расслабиться, сбросив с плеч сковывающее напряжение последних дней, оттаивая душой вместе с заиндевевшими пологами. Мерное, убаюкивающее урчание дизелей и сухое, живое тепло печек-буржуек делали свое тихое, незаметное дело. В первой кибитке Ирина и Спиридоновна вполголоса напевали старую, протяжную сибирскую песню, мерно покачивая на коленях уставших от тряски малышей. Беременная Лена, привалившись спиной к мягким тюкам с шерстью, тихо улыбалась, гладя округлившийся живот и переглядываясь с Натальей, которая заботливо поправляла на ней пуховый платок, подтыкая его у самого подбородка.

Рядом, в самом теплом углу у печки, Аня и Егорка с невероятно серьезным видом проверяли, как себя чувствуют три серых котенка в плетеной корзинке у Алины. Малыши уже открыли мутно-голубые глазки и теперь смешно тыкались розовыми носами в ладошки детей, громко требуя еды и ничуть не смущаясь собственным бесцеремонным аппетитом. Когда колонна сделала короткий технический привал, чтобы проверить крепления саней, к дверям кибитки подошел Денис. Молодой боец Семена, обычно суровый и собранный, сейчас выглядел немного смущенным — и от этой неожиданной неловкости лицо его вдруг стало совсем юным. Он протянул Алине небольшой сверток из чистой тряпицы.

— Вот… возьми, Алин, — негромко пробурчал парень, потирая замерзший нос и отводя взгляд в сторону леса, будто за этими деревьями пряталось что-то куда более важное, чем разговор, который он так долго не решался начать. — У меня в сухпайке сгущенка оставалась в тубе и сухари с изюмом. Костя с Игорем говорят, кормящим матерям и тем, кто за малышами ухаживает, сладкое положено. Для настроения.

Алина взяла сверток, и её пальцы на секунду коснулись его загрубевшей на морозе ладони — коснулись и задержались, словно тепло это стоило беречь. Девушка подняла на него лучистые, усталые глаза и тепло улыбнулась:

— Спасибо, Денис. Я с детьми поделюсь, они так обрадуются. Ты сам-то поел? Вы на броне совсем замерзли, наверное.

— Да чего нам сделается, мы привычные, — Денис широко, по-мальчишески ухмыльнулся, сразу растеряв всю свою солдатскую суровость, точно сбросил ее с плеч вместе с ледяной коркой на ватнике. — Ты главное в тепле сиди. Скоро уже приедем, Леха говорит, совсем близко.

Он махнул рукой и быстрым шагом побежал обратно к головному вездеходу, на ходу поправляя автомат, а Алина еще долго смотрела ему вслед — смотрела, прижимая теплый сверток к груди под добродушные, понимающие взгляды Спиридоновны и Ирины, в которых читалось куда больше, чем было сказано вслух.На шестой день пути, ближе к полудню, Леха, сидевший в открытом люке головного вездехода, укутанный в тяжелый тулуп по самые глаза, вдруг резко выпрямился, словно его подбросило изнутри. Подросток стащил с рук толстые верхонки и прижал обнаженные ладони к холодной стальной кромке люка — и замер, впитывая эту стынь, будто она помогала ему слышать землю. Его глаза расширились, в зрачках заплясали золотистые искры, а на обветренном, шелушащемся от мороза лице расцвела широкая, по-настоящему счастливая улыбка.

— Даш! Семен! — крикнул он так звонко, что эхо раскатилось далеко между заснеженными стволами кедров и еще долго блуждало в чаще. — Смотрите! Золотая нитка кончается! Прямо за тем поворотом, за кедровой гривой — тепло! Много тепла, Даш! Печи топятся! Живые люди там! Мы пришли!

Сердце Дарьяны, стоявшей на подножке вездехода, пропустило удар, а затем заколотилось в самом горле с бешеной, оглушительной силой. Внутри неё всё задрожало от нахлынувших, забытых за три года душной городской жизни чувств. Её обострившееся таежное обоняние уловило сквозь резкий запах солярки и выхлопных газов тот самый аромат — сладковатый, горьковатый, родной до боли запах дыма березовых и кедровых дров, смешанный с запахом печеного хлеба и чистого, нетронутого снега.

Вездеходы с натужным, басовитым ревом взобрались на последний крутой лесной взвоз, обогнули плотную стену вековых, покрытых сизым мхом елей — и перед колонной открылась широкая, залитая ярким зимним солнцем долина.