В самом сердце бескрайней, девственной Тайги, прижавшись к замерзшему руслу быстрой, закованной в лед таежной речушки, стояла деревня Тоболка. Пятнадцать добротных, потемневших от времени бревенчатых домов с резными ставнями и наличниками, укутанных в пушистые, нетронутые сугробы по самые подоконники. Над каждой крышей в высокое голубое небо упрямо тянулись ровные, прямые как стрелы столбы белого дыма. Деревня жила. Жила назло всему — и это было видно в каждом столбе дыма, в каждой тропинке, протоптанной от крыльца к крыльцу. Вирус, выкосивший бетонные мегаполисы и превративший людей в зверей, не смог сломить этот маленький, затерянный островок на краю земли.
Но не успела колонна спуститься с пригорка к первой околице, как заснеженная тишина деревни взорвалась. Из-за высоких поленниц у крайнего дома выскочили пятеро мужчин в длинных овчинных тулупах, валенках и старых меховых шапках-ушанках. В руках у них были старые охотничьи карабины и двустволки. Один из охотников, высокий кряжистый старик с густой, растрепанной белой бородой и суровыми глазами, вскинул ружье и бабахнул в воздух — БАХ! Раскатистый, сухой выстрел эхом прокатился по долине, спугнув стаю кедровок с вершин деревьев.
— Стой! Ни с места! — прогремел старик, перекрывая урчание дизелей. — Городские! Назад поворачивайте, откуда приехали! Нечего вам тут делать, заразу свою везти! Стрелять будем на поражение!
Семен мгновенно ударил по тормозам, останавливая головной вездеход в тридцати шагах от охотников. Второй тягач послушно замер следом. Игорь на первом снегоходе тут же перехватил свой пулемет РПК, вскидывая ствол и готовясь прикрыть колонну, но Дарьяна властно, твердо положила руку ему на плечо.
— Не смей, Игорь. Опусти ствол. Это свои. Это дядя Федор, наш сосед, он меня с пеленок знает.
Она с легкостью спрыгнула с высокой брони в глубокий снег, стянула с головы толстую вязаную шапку, позволяя густым русым волосам рассыпаться по плечам, и сделала несколько быстрых шагов вперед, высоко подняв открытые ладони без перчаток.
— Дядя Федор! Мужики, не стреляйте! Это я, Дарьяна! Внучка Глафиры! Я домой вернулась!
Старик с белой бородой замер, прищурившись на ярком зимнем солнце. Остальные охотники недоверчиво переглянулись, не опуская стволов и с тревогой поглядывая на огромные, обтянутые брезентом сани. Федор сделал пару тяжелых шагов навстречу, утопая в снегу, внимательно вглядываясь в лицо девушки. И вдруг его густые седые брови взлетели вверх, суровая складка на лбу разгладилась, а ружье медленно опустилось дулом прямо в сугроб.
— Батюшки светы… Дарьюшка?! — ахнул старик, хватаясь одной рукой за шапку. — Да неужто ты, девка?! А мы-то думали, сгинула ты в своем городе проклятом, когда по радио про мор этот передавали! Глафира твоя третий месяц каждый вечер на крыльцо выходит, на юг глядит, шепчет всё — идет моя внучка, живая идет, ведет за собой людей добрых! Мужики, опускай стволы! Не враги это, свои приехали!
В этот самый миг деревянная калитка третьего от края двора — старого, крепкого дома с резными наличниками в виде солнца — с протяжным, знакомым до слез скрипом распахнулась. На утоптанную узкую тропинку вышла невысокая, сухонькая женщина в старом теплом пуховом платке, наброшенном поверх дубленого полушубка, и просторных белых катанках.
Дарьяна замерла на месте, не в силах сделать вдох. Воздух словно застрял в груди. К горлу подступил горячий, удушающий ком, а на глаза мгновенно навернулись слезы, которые тут же застыли на длинных ресницах ледяными бусинками.
— Бабушка… — прошептала она, и голос её сорвался на тихий, детский всхлип.
Она бросилась бежать по глубокому снегу, спотыкаясь, теряя шапку и не чувствуя холода, и через секунду упала на колени прямо перед старицей, уткнувшись лицом в её пахнущий печным дымом, сушеной мятой и парным молоком полушубок. Дарьяна плакала навзрыд, крупно дрожа всем телом — впервые за все эти страшные месяцы выживания, боев и смертей она позволила себе сбросить тяжелую броню железного лидера и снова стать просто маленькой, уставшей девочкой, наконец-то вернувшейся домой.
Бабушка Глафира мягко, но удивительно крепко обняла внучку за плечи, прижимая её голову к своей груди. Морщинистые, натруженные ладони старицы бережно, успокаивающе гладили её растрепанные волосы.
— Тихо, Дарьюшка, тихо, кровиночка моя… — певуче, ласково зашептала бабушка, и в её ясных, глубоких, невероятно мудрых глазах блеснули слезы счастья. — Дошла. Выстояла. Не забыла корень свой, сохранила сердце живым. Чуяло мое сердце, что придешь. И не одна придешь…
Глафира подняла взгляд на длинную колонну вездеходов и утепленных саней, из которых уже начали осторожно спускаться на землю потрясенные, счастливые городские люди. Наталья вела за руку Егорку, рядом шагала Аня со своими верными подросшими овчарятами Графом и Найдой. Ирина поддерживала плачущую от радости Спиридоновну, которая крестилась на резные крыши изб. Семен и Игорь молча стояли у головной машины, сняв шапки перед седой хозяйкой этой земли в знак глубочайшего уважения, а Леха восторженно озирался по сторонам, чувствуя, как вокруг него сияют тысячи чистых, теплых золотых нитей живой Тайги.
— Бабушка… там в городе страшное творится, — всхлипывая, тихо проговорила Дарьяна, поднимая на нее заплаканное лицо. — Люди умирали, а те, кто выжил… они изменились. И я… я тоже изменилась, бабуль. Я теперь вижу их. Леших, водяных, духов леса. И сила во мне проснулась… страшная.
Глафира тепло, понимающе улыбнулась, проведя сухой ладонью по щеке внучки:
— Знаю, милая. Всё знаю. Земля проснулась и своих детей разбудила. И я их вижу, Дарьюшка, всю жизнь видела. Не бойся своего дара, он от добра и от любви к земле. А теперь вставай с колен, внучка, негоже хозяйке в снегу сидеть.Бабушка выпрямилась во весь свой невысокий, но будто окрепший разом рост, набрала полную грудь морозного воздуха — и крикнула так громко, так звонко, что голос её, подхваченный тишиной, разлетелся по всей долине, от края до края:
— Ну что же вы стоите на морозе, люди добрые?! Федор, мужики, открывайте все пустые избы в деревне, топите печи жарче — чтоб к ночи от стен пар шёл! Бабы, несите самовары, хлеб свежий да пироги с брусникой! Гости пришли! Живые люди пришли!
И деревня взорвалась — радостным, живым, взахлёб гудящим гулом. Из всех пятнадцати дворов навстречу бежали жители Тоболки — мужчины в наспех накинутых полушубках, женщины с платками, съехавшими на плечи, ребятишки, обгонявшие взрослых по сугробам. Они обнимали измождённых, пропахших дымом и соляркой путников, забирали из рук обессилевших матерей детей, помогали выгружать коробки с пищащими котятами, мешки с солью и драгоценными семенами, учебники директора Виктора Петровича и старую швейную машинку «Подольск» — каждую вещь, спасённую из-под обломков прежней жизни.
Дарьяна стояла рядом с бабушкой, крепко держа её за тёплую, сухую руку, и смотрела, как две разные половинки человечества — суровые таёжные жители и спасённые горожане — сливаются на глазах в одну большую, крепкую семью. А над крышами изб, на самой кромке векового кедрового леса, на секунду мелькнули два полупрозрачных силуэта — огромный белый волк с ветвистыми рогами и сучковатый хозяин тайги. Они молча кивнули старой знахарке и её внучке, подтверждая без слов: отныне эти земли надёжно закрыты от любой городской беды.
Первый великий этап пути завершился. Но жизнь в новом мире только начинала разворачивать свои страницы.
Первый вечер в Тоболке запомнился каждому из девяноста прибывших как самое светлое, почти нереальное чудо. То, что в умирающих, промерзших городах казалось несбыточной сказкой, здесь, в глубине заснеженной тайги, было обыденностью. Деревня распахнула перед беженцами не просто двери пустующих и обжитых изб — она открыла им сердца, и это тепло оказалось дороже любого крова.
Расселение прошло споро, без суеты и жадности. В Тоболке из пятнадцати дворов жилыми были десять, но в остальных пяти добротные кедровые срубы стояли в полном порядке, с исправными русскими печами и сухими дровами под навесами. Дядя Федор и местные мужики тут же растопили там печи, натаскали охапки душистого сена для матрасов и накололи свежих березовых поленьев, так что промерзшие избы вскоре наполнились живым теплом и запахом смолы. Остальных разместили по семьям. Спиридоновну, Ирину и Олега забрала к себе в просторный пятистенок семья дяди Федора. Директор Виктор Петрович и учителя устроились в бывшем здании сельсовета, которое тут же решено было превратить в новую деревенскую школу.
