Леха медленно кивнул, его нижняя губа задрожала, и он стиснул её зубами, словно пытаясь удержать в себе всё, что рвалось наружу.

— Помню. У меня голова сильно заболела. Потом кашель. Мама испугалась, вызвала скорую, нас сюда привезли. Тут было столько народу… Все кричали. Кто-то плакал. А потом я заснул.

— Ты не просто заснул, Леш. Ты лежал в коме. Пять дней, — тихо, но прямо сказала Дарьяна, решив не врать. Врать сейчас было бы милосердием на один вечер и жестокостью на все оставшиеся. — Я тоже спала все эти дни у себя дома. Сегодня утром проснулась — в городе никого. Света нет. Связи нет. Магазины разграблены. Я пришла сюда, чтобы найти живых. И нашла тебя.

Мальчик замер, и в этой внезапной неподвижности было что-то страшнее слёз. Вода в бутылке в его руках мелко заплескалась. На его лице отразилась сложная, мучительная умственная работа: он пытался сопоставить слова незнакомой девушки с давящим безмолвием вокруг — с тишиной, с темнотой, с телами под простынями.

— Пять дней?.. — прошептал он, и из его глаза покатилась одинокая слеза, прокладывая чистую дорожку по пыльной щеке. — Значит, мамы… мамы больше нет? И вообще никого?

— Я не знаю, Леш, — честно ответила Дарьяна, чувствуя, как у самой щиплет в носу и как предательски дрожит голос. — Пока я видела только тех, кто не проснулся. Но если проснулись мы с тобой, значит, где-то есть ещё люди. Обязательно есть. Нам просто нельзя здесь оставаться. Понимаешь?

Она оглянулась на дверной проём кабинета. Запах тления, который она уловила ещё на входе в корпус, казалось, становился гуще с каждой минутой, полз по коридору, подбирался к ним, обволакивал. Оставлять мальчишку в этом огромном склепе было безумием. Больница, которая должна была дарить спасение, превратилась в самую опасную ловушку — в каменный мешок, набитый тишиной и смертью.

— Нам нужно уходить. Прямо сейчас, — Дарьяна поднялась и протянула ему руку. — Сможешь встать?

Леха нерешительно посмотрел на её ладонь — так, словно она предлагала ему шагнуть в неизвестность, — затем кивнул. Он спустил худые ноги со стального края каталки. Как только его ступни, обутые в простые тряпичные кеды, коснулись пола, его колени подогнулись, словно были сделаны из ваты. Он охнул и завалился бы вперёд, если бы Дарьяна вовремя не подхватила его под мышки.

— Ух, держу, держу, — кряхтя от неожиданного веса — а вернее, от его неожиданной, нелепой беспомощности, — Дарьяна закинула его руку себе на плечо. — Опирайся на меня. Первые шаги всегда самые тяжёлые, я сама вчера ползком до холодильника добиралась. Ничего, сейчас расходишься.

— Ноги как чужие, — пробормотал Леха, морщась от боли в затёкших суставах. — И в спине стреляет…

— Терпи, казак, — попыталась пошутить Дарьяна, хотя на душе скребли кошки. — Шаг. Ещё шаг. Вот так, молодец.

Они медленно двинулись по бесконечному, мрачному коридору больницы. Каждые несколько метров Леха невольно косился на открытые двери палат и каталки, вдоль которых они проходили. Дарьяна видела, как он сжимал зубы, как бледнело его лицо, когда он узнавал в силуэтах под простынями контуры человеческих тел — узнавал и тут же отводил взгляд, будто надеясь, что увиденное окажется ошибкой.

— Не смотри, Леш. Смотри на выход. Вон там, впереди, видишь свет из дверей? Нам туда, — подбадривала она его, хотя у самой от тяжести парня уже начинало ломить поясницу, а сердце колотилось где-то в горле.

Они миновали разбитую стойку регистрации, где на полу валялись сотни амбулаторных карт — разлетевшихся, растоптанных, теперь уже никому не нужных историй чужих жизней. Наконец тяжёлые пластиковые двери приёмного покоя распахнулись, и на них обрушился поток свежего, холодного воздуха — резкого, живого, пахнущего мокрым асфальтом и прелой листвой.

Леха зажмурился, глубоко вдыхая осеннюю прохладу, и на мгновение его лицо разгладилось, стало почти спокойным. Город встретил их всё той же звенящей тишиной, но здесь, под открытым небом, дышать было несравнимо легче, чем среди больничных стен.

— И куда мы теперь? — тихо спросил подросток, когда они спустились по бетонным ступеням крыльца на засыпанный листьями асфальт. Он уже мог стоять сам, лишь слегка придерживая Дарьяну за локоть.

— Сначала ко мне, — твёрдо сказала она, осматривая пустынную улицу. — Моя квартира на двенадцатом этаже, зато там безопасно, есть запас воды и какая-никакая одежда. Нам нужно составить план, найти нормальную еду, которая не испортилась без холодильников, и подумать, как искать остальных. Готов к небольшой прогулке, напарник?

Леха посмотрел на пустынный проспект, на замершие машины, на мир, который ещё вчера был полон людей и голосов, а теперь застыл, как на забытой фотографии. Затем он перевёл взгляд на Дарьяну. В его глазах подростковый испуг смешался с неожиданной, взрослой решимостью — хрупкой, но настоящей.

— Готов, — тихо, но уверенно ответил он.

Глава 4.

Дорога обратно к дому Дарьяны растянулась втрое дольше, чем её утренний марш-бросок до больницы. Город, ещё недавно казавшийся просто спящим, теперь обнажал перед ними свои новые, уродливые раны — одну за другой, без стеснения и без пощады. Ветер крепчал, с воем швыряя по асфальту обрывки газет и пустые пластиковые стаканчики, и от этого непрестанного шуршания Лёха то и дело вздрагивал, испуганно озираясь по сторонам, словно каждый тёмный переулок таил в себе угрозу.

— Ноги вроде отходят, — тихо пробормотал он, стараясь шагать вровень с Дарьяной, хотя его всё ещё заметно пошатывало из стороны в сторону. — Но в голове как будто вата. Скажи… а как тебя зовут? Я же так и не спросил.

— Дарьяна, — ответила она, аккуратно обходя распахнутую дверцу брошенной прямо на пешеходном переходе «Лады», застывшей посреди дороги, как немой укор всему, что случилось. — Можно просто Даша, если тебе так привычнее.

— Красивое имя. Редкое, — Лёха шмыгнул носом и на секунду задумался. — У меня бабушку в деревне Дарьей звали, но чтобы Дарьяна — такого не слышал.

— Это меня моя бабушка Глафира так назвала, — на губах Дарьяны появилась мимолётная, грустная улыбка, словно тень давно ушедшего тепла. — Она у меня в Тайге живёт. Глушь страшная, Тоболка называется. Там и паспортов-то половина отродясь не видела, зато имена у всех — как из старых летописей.

Они поравнялись с небольшим круглосуточным минимаркетом, притаившимся в торце жилого дома. Витрина была разбита, тяжёлые жалюзи наполовину выломаны и криво свисали с петель, точно сломанные крылья. Внутри царила непроглядная темнота, из которой тянуло кислым запахом протухших молочных продуктов.

— Так, — Дарьяна остановилась и перехватила поудобнее лямки своего рюкзака, словно собираясь с силами перед прыжком. — Лёш, план такой. Нам нужны припасы. Дома у меня шаром покати, а без еды и воды мы долго не протянем. Зайдём сюда.

Лёха заглянул в тёмный провал разбитого окна и побледнел. Его взгляд наткнулся на чью-то руку в синем рукаве куртки, неподвижно лежащую прямо у кассовой стойки, — и на миг весь мир вокруг словно застыл.

— Я… Даш, можно я на улице подожду? — его голос снова сорвался на сиплый подростковый фальцет. — Не могу я туда. После больницы… тошнит меня.

Дарьяна посмотрела на его дрожащие губы и понимающе кивнула. Мальчишка и так держался из последних сил, цепляясь за остатки самообладания, и незачем было ломать его психику окончательно.

— Хорошо. Стой здесь, прямо у входа, на свету. Если увидишь кого-то или услышишь странный шум — сразу зови меня. Громко, понял? Из поля зрения не выпускай улицу.

— Понял, — Лёха послушно прислонился спиной к кирпичной стене дома, пряча руки в карманы толстовки.

Дарьяна глубоко вздохнула, натянула капюшон куртки пониже на лоб и, осторожно перешагнув через осколки толстого витринного стекла, вошла в полумрак магазина. Под ногами хрустело, и этот хруст в тишине казался оглушительным. Внутри всё было перевёрнуто вверх дном: полки с чипсами и сухариками выпотрошены, дорогие сигареты у кассы выгребены подчистую. Первые мародёры брали то, что полегче и подороже. Но Дарьяну интересовало совсем другое.