Дарьяна подошла к занавешенному окну и осторожно отодвинула край плотной шторы. Буран на улице окончательно утих. У самых ворот «Кедра», прямо на пушистом сугробе, по-прежнему неподвижно сидел огромный белый волк с ветвистыми рогами. Но теперь его фосфоресцирующие зеленые глаза смотрели не на нее — он повернул голову строго на север, в сторону далекой, бескрайней Тайги, словно указывая им путь домой.

— Собирай людей, Семен, — тихо, но с железной непреклонностью в голосе произнесла Дарьяна, прижимая ладонь к холодному стеклу. — Январь дает нам передышку. Мы подлечим Виталия, Наталья наберется сил, Леха пропишет маршрут. Мы погрузим все припасы госрезерва на волокуши, нам нужно будет сделать вылазки в город за нужными нам вещами, заведем трофейный снегоход и уйдем до того, как Крест успеет зализать раны. Мы уходим к корням. Настоящая зима только начинается, и встретить мы её должны там, где земля держит свою главную силу.

За стенами избы выл ленивый зимний ветер, баюкая уставшую базу. Прежний человеческий мир был разрушен до самого основания, но здесь, среди вековых сибирских сосен, под защитой древних духов и проснувшихся измененных лидеров, уже рождался план великого исхода. Стая готовилась к своему главному путешествию — в глубь спасенной Тайги, к воротам Тоболки.

Глава 15.

Утро после битвы у оврага выдалось обманчиво тихим и ясным — из тех обманчивых дней, что кажутся подарком, но лишь затаивают дыхание перед новыми испытаниями. Ночной буран выдохся, обессилел и отступил, оставив после себя тяжелые, пушистые шапки снега на крышах деревянных домов и на заиндевевших воротах «Кедра». Солнце, бледное и холодное, с трудом пробивалось сквозь кружевные лапы вековых сосен, окрашивая сугробы в нежно-розовый, почти нереальный цвет. Но внутри садового товарищества никто не любовался зимним пейзажем — не до красоты было тем, кто пережил эту ночь. Воздух на базе был наэлектризован предчувствием перемен, густым и тревожным, как перед грозой.

В самом большом доме поселка, принадлежавшем Ирине и Олегу, с самого рассвета творилось нечто невообразимое. Вся просторная гостиная на первом этаже была забита людьми до отказа. Сюда пришли все пятьдесят три человека, нашедшие приют за деревянным забором. Одни сидели на лавках вдоль стен, тесно прижавшись друг к другу, другие стояли в проходах, сбившись в плотные, настороженные группы. В помещении было жарко от натопленной печи, пахло овчиной, сухими травами, крепким таежным чаем и смутной, липкой тревогой, которая, казалось, пропитала даже бревенчатые стены.

У самой печи, на широкой деревянной кушетке, укрытый тремя стегаными одеялами, полулежал Виталий. Вчера вечером он находился на грани смерти, истекая кровью от пули Быстрого, — а сегодня его лицо уже обрело живой, здоровый цвет. Дачник осторожно шевелил правой рукой, то и дело недоверчиво ощупывая грудь под чистой фланелевой рубахой, словно проверяя: здесь ли он, цел ли. Кожа там стянулась, оставив лишь тонкий, бледно-розовый шрам, который даже не болел при глубоком вдохе.

Рядом с ним на табурете сидела Наталья. Женщина выглядела совершенно растерянной: лицо побледнело, под глазами залегли глубокие тени от пережитого вчера истощения, а руки, сложенные на коленях, мелко подрагивали. Она то и дело смотрела на свои ладони — медленно, словно видела их впервые, — и в её расширенных глазах плескался чистый, невысказанный шок.

— Да как же это, Наташенька… — тихо, благоговейно шептала Спиридоновна, примостившаяся рядом и бережно поглаживающая её по плечу. — Я ведь своими глазами видела, как из него жизнь уходила. Хрипел ведь, синий весь лежал… А ты приложила ручки — и свет пошел. Зеленый такой, живой. Святая ты, Наташа, ей-богу святая…

— Не говорите так, Спиридоновна, пожалуйста, не надо… — Наталья судорожно сглотнула, и из её глаз выкатилась одинокая слеза. Она подняла испуганный взгляд на сидящего рядом сына. — Лешенька, скажи мне, я не с ума сошла? Мне это не приснилось? Я ведь… я чувствовала, как у него внутри всё рвется, как ребра сломанные колют, как сосуды кровоточат. Я просто захотела, чтобы боль ушла. А потом из ладоней будто горячий ручей потек… Мне страшно, сынок. Что со мной происходит?

Леха мягко накрыл мамину ладонь своей, уже окрепшей рукой. Подросток посмотрел на нее с такой взрослой, теплой нежностью, что сердце Натальи на секунду сжалось от гордости.

— Не бойся, мам. Ты не сошла с ума, — тихо ответил он. — Просто вирус в нас всех разбудил то, что спало. Даша говорит, это корень земли. У меня вот навигация, у Даши — сила и зрение, а у тебя — дар знахаря. Ты теперь наш главный лекарь. Если бы не ты, дядя Виталий до утра бы не дотянул.

Сам Виталий, услышав эти слова, крякнул, приподнялся на локте и с искренним, глубоким уважением посмотрел на женщину:

— Правда твоя, парень. Наталья… век за тебя бога молить буду. Я ведь уже прощался с белым светом, думал — всё, отбегался. А тут тепло такое по груди разлилось, словно в парную зашел после проруби. Спасибо тебе. Живой я. И за тебя, и за детей твоих теперь горой встану.

В этот момент входная дверь гостиной распахнулась, впуская клубы морозного пара. В комнату вошли Дарьяна, Семен и Олег. Гул голосов мгновенно стих, словно кто-то разом перекрыл поток. Пятьдесят пар глаз устремились на эту троицу. Люди ждали правды о вчерашнем бое и о том, что ждет их завтра.

Семен прошел к центру комнаты, привычно поправив ремень автомата на плече. Его жесткое, обветренное лицо пограничника оставалось непроницаемым, но в серых глазах читалась железная решимость. Олег встал чуть позади, нервно потирая ладони, а Дарьяна шагнула вперед. Она сняла шапку, тряхнула густыми волосами и обвела взглядом собравшихся. В полумраке избы её глаза отливали глубоким, спокойным таежным зеленым светом.

— Люди, слушайте внимательно, — громко, перекрывая тишину, начала Дарьяна. — Вчера у оврага мы приняли первый бой. Разведка и штурмовой отряд банды Креста разбиты. Их бронированный грузовик сожжен, три десятка мародеров остались в лесу навсегда. С нашей стороны погибших нет. Виталий ранен, но, как вы сами видите, он жив и идет на поправку.

По комнате прокатился облегченный вздох, кто-то из женщин всхлипнул, Ирина радостно перекрестилась. Но Дарьяна подняла руку, призывая к тишине.

— Радоваться рано, — её голос стал жестким и холодным, как январский лед. — Сам Крест и один из его измененных сбежали. Они ушли в город. Сейчас морозы под сорок держат их в бетонных коробках, но через месяц-полтора начнется оттепель. Крест соберет все остатки банд, вскроет армейские склады и вернется сюда. Он придет не за едой. Он придет мстить. И «Кедр» — всего лишь дачный поселок. Против тяжелой техники и сотен озверевших людей мы здесь не выстоим. Рано или поздно нас обложат и сожгут.

В комнате снова повисла тяжелая, давящая тишина. Люди испуганно переглядывались, матери крепче прижимали к себе детей. Маленькая Аня, сидевшая на полу рядом с Графом и Найдой, тревожно посмотрела на Дарьяну, крепче сжимая мягкую шерсть овчаренка.

— И что же нам делать, Даша? — подал голос один из пожилых дачников. — Куда бежать-то? Везде зима, везде смерть…

— Мы не будем бежать, — твердо ответила Дарьяна. — Мы уйдем домой. Туда, откуда пришел этот мир, и туда, где городская гниль не сможет нас достать. Мы уходим на север, в глухую Тайгу. В мою родную деревню Тоболку, к моей бабушке Глафире.

Над толпой пронесся изумленный, недоверчивый ропот.

— В Тайгу?! — вскрикнула одна из женщин из колонны беженцев Семена, прижимая к груди завернутого в шаль малыша. — Да ты что, девка, с ума сошла?! Там же сотни километров по бездорожью! Мы с детьми в первом же сугробе замерзнем! Тут хоть крыша над головой и печки есть!

— Крыша эта сгорит в марте! — рявкнул Семен, делая шаг вперед. Его командирский бас мгновенно заставил женщину замолчать. — Слушать всем! Я боевой офицер, и я подтверждаю каждое слово Дарьяны. Оставаться здесь — это гарантированная могила для всех нас. В Тоболке глухие леса, вековые кедры, чистые реки и звериные тропы, по которым не пройдет ни один грузовик Креста. Там живут люди, знающие землю. Леха — наш навигатор — уже проложил маршрут. Его дар видит безопасную дорогу прямо сквозь бураны. Он выведет нас.