— Отойдите, — тихо, но с такой пугающей, непреклонной властью произнесла Наталья, что Семён невольно отступил на полшага, выронив медицинский зажим. Тот звякнул о пол и покатился в угол, но никто не обернулся на звук.
Она подошла к столу, бесстрашно опустила свои обнажённые ладони прямо в горячую, сочащуюся кровь на груди и спине Виталия, полностью накрывая раны пальцами.
— Наташа, ты что творишь?! Там инфекция, там зашивать надо! — закричала Ирина, пытаясь перехватить сестру за локоть, но Наталья даже не шелохнулась, будто не слышала.
И тут Лёха, замерший у стола с коробкой ампул, ошарашенно выдохнул:
— Мама… Смотрите на её руки!
Дарьяна резко вскинула голову, и её обострившееся зрение зафиксировало невероятную картину. Ладони Натальи, погружённые в кровь раненого, вдруг начали ровно, плотно светиться мягким, глубоким золотисто-зелёным светом. Это не был огонь ярости, который горел в глазах Дарьяны, и не навигационные лучи Лёхи. Этот свет был густым, тёплым, пахнущим молодой весенней травой, прогретой землёй и парным молоком. Кровь Виталия, касаясь этого свечения, прямо на глазах мужиков начала менять свою структуру — она стремительно густела, сворачивалась, превращаясь в плотную, защитную тёмную корку. Хлещущий из выходного отверстия поток остановился в одно мгновение, словно рану запечатали жидким воском.
Наталья закрыла глаза. Её дыхание стало редким, глубоким. Жилы на её шее натянулись, а по бледным щекам покатились крупные капли пота. Она не просто держала раны — она физически, своим проснувшимся даром знахаря, вгрызалась в повреждённые ткани, заставляя разорванные сосуды и пробитое пулей лёгкое стягиваться, срастаться заново под действием колоссального выплеска жизненной энергии. Вирус, спавший в её крови после пятидневной комы, наконец выбрал свой час и пробудил её собственный корень. Она стала лекарем этой стаи.
Сам Виталий вдруг сделал глубокий, чистый, совершенно безболезненный вдох. Клокотание в его груди прекратилось. Хрипы исчезли, уступая место ровному, спокойному и глубокому дыханию спящего человека. На его восковые щёки на глазах изумлённого Семёна начал медленно возвращаться здоровый, розовый человеческий румянец.
Прошло ещё долгих пять минут, показавшихся всем вечностью. Наконец золотисто-зелёный свет вокруг ладоней Натальи медленно угас. Женщина судорожно вздохнула, её веки дрогнули, и она, обессиленно пошатнувшись, рухнула бы спиной на пол, если бы Лёха и Олег вовремя не подхватили её под руки. Её ладони были испачканы сухой, свернувшейся кровью, но раны Виталия под этой коркой больше не существовало — пуля была вытолкнута тканями наружу и с тихим звонком скатилась по дубовой доске стола.Ближе к вечеру, когда раненого Виталия, погруженного в глубокий, целительный сон, перенесли на мягкую кровать в спальню, в большой гостиной дома снова собрался штаб. За столом при блеклом, дрожащем свете керосинки сидели трое: Дарьяна, Семен и Леха. Керосинка тихо шипела, отбрасывая на стены длинные, зыбкие тени. Наталья спала в соседней комнате — дар знахаря забрал у нее все силы до последней капли, и сейчас Леха бережно укрывал её тремя пледами, то и дело прислушиваясь к её ровному, спокойному дыханию, словно боялся спугнуть его неосторожным движением.
Семен сидел, обхватив голову руками, и молча смотрел на разложенную перед ним карту промзоны. Его автомат лежал на коленях, но на жестком лице офицера впервые за все эти недели читалась не просто усталость, а глубокое, тяжелое раздумье — то, от которого немеют плечи и тяжелеет взгляд.
— Ну что, Даша… — глухо произнес он, не поднимая головы. — Сегодня мы увидели чудо. Твоя подруга… она вернула мужика с того света. Буквально зашила легкое руками без единой нитки. Наша база теперь не просто крепость. У нас есть тот, кто может спасать после любого боя.
— Это не чудо, Семен, — Дарьяна тихо присела на скамью напротив него, аккуратно перетягивая бинтом свои сломанные ребра. Каждое движение отзывалось острой болью, но на душе было удивительно спокойно, будто внутри разлилась тихая, ровная вода. — Это корень земли. Вирус разбудил в Наталье то, что её предки копили веками, от бабки к внучке, от весны до весны. Она знахарка. Теперь ты понимаешь, почему лесные духи стоят у наших ворот? Земля собирает здесь тех, кто должен построить новый мир на развалинах старого.
Семен поднял на нее свои серые, холодные глаза, и в них впервые мелькнуло что-то, похожее на растерянность.
— Мир-то мы построим, Даша. Но сначала нам нужно выжить. Сегодня мы разбили передовой отряд Креста. Уничтожили его бронированный «Урал», покрошили пехоту в кюветах с помощью твоих лесных друзей. Но Глеб тогда перед смертью сказал правду — Крест не оставит нас в покое. Быстрый парень унесся в город, и теперь этот урод в черном пальто знает, что на окраине сидит сила, способная ломать его ближних. Он не придет сюда завтра. Он хитрый, как лис, и терпеливый, как зима. Он затаится в своих ледяных кварталах, соберет остатки банд, подчинит себе новых измененных и будет ждать весной новой атаки. Нам нужно превратить «Кедр» в крепость.
Дарьяна молча выслушала его, переводя взгляд со схемы укреплений на темное, заиндевевшее окно, где мороз расписал стекло тонкими, колючими узорами. Она долго молчала, чувствуя, как внутри неё ворочается тяжелая, непреклонная таежная правда — старая, как сами кедры, и такая же несгибаемая.
— Нет, Семен, — вдруг тихо, но с поразительной силой произнесла она. — Мы не будем превращать «Кедр» в крепость. Нам нужно уходить. Всем.
Семен опешил. Он поднял голову, уставившись на девушку, словно она заговорила на чужом, неведомом языке.
— Уходить? Куда уходить, Даша?! Мы только что разнесли их штурмовую колонну! У мужиков боевой дух поднялся, у нас есть трофейное оружие, еда, медикаменты! Тут теплые зимние дома. Куда мы снимемся посреди января с женщинами и детьми? В сугробы?
— В деревню, — Дарьяна твердо положила ладонь на стол, и в этом жесте была вся её решимость. — В Тоболку. Туда, где я выросла. К моей бабушке Глафире.
Семен нервно усмехнулся, качая головой.
— Даша, ты карту видела? Твоя Тоболка — это глухая Тайга, сотни километров отсюда через заснеженные тракты! Пешком мы там все ляжем в первой же метели. Это чистый суицид.
— А оставаться здесь — не суицид? — Дарьяна подалась вперед, и её глаза на секунду снова блеснули темным таежным изумрудом, глубоким, как лесное озеро подо льдом. — Послушай меня, Семен. Крест вернется весной, ты сам это сказал. Но он придет не один. Он пригонит танки, тяжелую артиллерию, которую мародеры вскроют на армейских базах. «Кедр» — это всего лишь дачный поселок на окраине мегаполиса, горстка домов среди мёртвых дорог. Рано или поздно нас тут обложат со всех сторон и сожгут. Город — это проклятое, мертвое место. Земля выжигает его хворью, душит его смрадом. А Тоболка… Тоболку Тайга защитит так, что ни одна стальная машина туда не прорвется. Там вековые кедры, там чистая вода, там земля живая, дышащая! Там бабушка, которая знает про этот вирус больше, чем все ученые мира, вместе взятые.
Леха, сидевший тихо, вдруг поднял голову. Его глаза слабо, но уверенно блеснули золотом.
— Даш… Я вижу эту дорогу.
Семен резко повернулся к подростку. Парень лихорадочно листал свой навигационный блокнот, и пальцы его дрожали.
— Что ты видишь, Лешка?
— Я закрываю глаза и вижу золотую нитку, — прошептал Леха, и его пальцы задрожали над картой области, скользя по ней, как по тонкому льду. — Она не обрывается на элеваторе. Она идет дальше, на север. Сквозь весь этот буран, через замерзшие реки, мимо брошенных городов… Она тянется далеко-далеко, в самую глубину леса. И она теплая, Семен. Очень теплая. Если мы пойдем за мной — мы дойдем. Я выведу всю нашу стаю. Каждый человек дойдет до Тоболки живым. Я чувствую это.
Семен замер, глядя то на Дарьяну, то на Леху. Его прагматичный разум боевого офицера отчаянно кричал о безумии этого плана, требовал цифр, расчётов, приказов, но измененная сила в крови, столкнувшись с непреклонной волей таежной девушки и навигационным даром мальчика, вдруг уступила, отступила, как отступает тьма перед рассветом. Он понял, что «Кедр» — это лишь временный приют, промежуточная станция на долгом пути. Их настоящий дом ждал их там, куда не дотянется гниль умирающих городов.
