Она прошла в глубь зала, стараясь не смотреть в сторону касс. Добравшись до бакалейного отдела, она с облегчением увидела, что нижние полки уцелели. Паника — плохой помощник: люди в спешке хватали алкоголь и сладости, забывая о главном. Дарьяна принялась быстро, но аккуратно набивать рюкзак: три пачки гречки, две — риса, пакет макарон. Рядом, в мясном отделе, на удивление сохранилось несколько банок свиной и говяжьей тушёнки в жестяных банках. Они были тяжёлыми, но это был чистый белок, который не испортится без холодильника. Туда же отправились пара пачек соли и коробка спичек.

«Вода. Нужна чистая вода», — стучало в голове, настойчиво и неотвязно.

У заваленного стеллажа с напитками она нашла целую, нераспечатанную упаковку пятилитровых бутылок. Поднять её целиком Дарьяна бы не смогла, поэтому она ножом разрезала пластиковую плёнку и взяла две бутылки за ручки. Пальцы тут же свело от тяжести.

Уже у самого выхода её взгляд зацепился за небольшой стенд возле кассы, где обычно продавали всякую мелочь. «Батарейки!» — осенило её. Она лихорадочно сгребла в карманы куртки несколько блистеров с пальчиковыми и мизинчиковыми батарейками, а со стены сорвала два тяжёлых светодиодных фонаря в прорезиненных корпусах. В новом, обесточенном мире свет ценился на вес золота.

Когда она выбралась обратно на улицу, Лёха стоял на том же месте, нервно переминаясь с ноги на ногу. Увидев Дарьяну, он заметно расслабился, будто из него разом выпустили весь воздух.

— Нашла что-нибудь? — спросил он, глядя на её раздувшийся рюкзак и бутыли в руках.

— На первое время хватит, — тяжело выдохнула она, ставя тяжёлую воду на асфальт, чтобы перевести дух. — Держи один фонарь и батарейки. Положи в карман, это теперь твоя личная зона ответственности. Нам ещё двенадцатый этаж пешком штурмовать, так что бери одну бутылку, вторую я понесу. Пошли, пока совсем не стемнело.Подъём на двенадцатый этаж превратился в настоящую пытку. Без лифта, в тёмном подъезде, пропитанном бетонной сыростью и запахом застоявшейся пыли, они останавливались через каждые два пролёта, чтобы перевести дух. Лёха дышал тяжело, со свистом, судорожно цепляясь за холодные перила, словно они были единственным, что удерживало его на ногах. А у Дарьяны от веса рюкзака и пятилитровой бутыли ныли плечи и немели пальцы — каждый шаг отдавался глухой болью в уставшем теле.

Когда они наконец переступили порог её квартиры, Дарьяна с грохотом захлопнула железную дверь и трижды повернула замок, будто отгораживаясь от всего мира разом. Этот резкий щелчок принёс лишь слабое, обманчивое чувство безопасности — хрупкое, как первый лёд.

— Пришли… — Лёха буквально рухнул на обувную полку в прихожей, тяжело роняя бутылку с водой. — Я думал, у меня лёгкие лопнут.

— Ничего, живой, — Дарьяна сбросила рюкзак и прошла на кухню. — Разувайся, проходи. Будем устраивать быт.

Через полчаса они сидели за кухонным столом при блеклом свете заходящего солнца. Окна были плотно занавешены шторами, чтобы с улицы не пробивался ни единый лучик фонарика. Дарьяна вскрыла банку тушёнки и вывалила её прямо в холодную кастрюлю, смешав с остатками хлеба из хлебницы — он успел подсохнуть, но плесенью ещё не тронулся. Ели молча, быстро, орудуя ложками из одной посудины. Голод после пяти дней комы был зверским — таким, что не до разговоров.

Когда с едой было покончено, Дарьяна зажгла один из найденных фонарей и поставила его вертикально на стол — свет отразился от потолка, залив кухню мягким, ровным сиянием. Она достала из ящика блокнот с ручкой и положила перед собой.

— Так, Лёша, давай думать, — её голос прозвучал строго и деловито, хотя внутри всё дрожало от неопределённости. — Нам нужно понять, как жить дальше. Мы вдвоём на двенадцатом этаже высотки. Электричества нет и, судя по всему, не будет. Вода в кране пока идёт тонкой струйкой, но и это ненадолго — насосы в подвалах ведь тоже от розетки работают. Скоро давление упадёт окончательно.

Лёха, вертевший в руках пустую банку из-под тушёнки, поднял на неё глаза:

— А если всё починят? Ну, приедут МЧС, военные из других регионов? Не могло же прямо везде всё отключиться?

Дарьяна тяжело вздохнула, глядя на пламя спички, которой только что прикурила свечу, найденную в закромах.

— Лёш, мы прошли три квартала. Ты видел улицы. Люди не просто уехали или эвакуировались — они падали там, где стояли. В больнице некому было даже простыни сменить. Вирус выкосил всех за считанные дни. Если кто-то и выжил, вроде нас с тобой, то они сейчас сидят по своим норам и боятся нос высушить. Помощи ждать неоткуда. Мы сами по себе.

Мальчик сглотнул, и его плечи поникли, будто разом налились свинцом.

— И что мы будем делать?

— Самое страшное — это не еда, — Дарьяна постучала ручкой по блокноту. — Еды в магазинах навалом, если поискать. И даже не вода — в крайнем случае до реки дойдём, тут километра два, отфильтруем, вскипятим. Самое страшное, Лёха, — это календарь. Сегодня какое число? Начало ноября. В Сибири зима приходит резко, без предупреждения. На днях ударят морозы под минус двадцать, а то и тридцать.

Лёха округлил глаза — до него только сейчас начал доходить весь ужас их положения.

— Отопление… ТЭЦ ведь тоже встанут без людей?

— Они уже встали, — отрезала Дарьяна. — Батареи ещё едва-едва тёплые, система остывает. Через день-два в квартирах будет такой же дубак, как на улице. А на двенадцатом этаже панельного дома без тепла мы просто превратимся в ледышки. Окна промёрзнут, стены покроются инеем. Мы не сможем здесь зимовать.

— И куда нам? В деревню? К твоей бабушке в тайгу? — в голосе подростка послышалась робкая надежда.

— В тайгу пешком через всю область мы не дойдём, Лёш. Зимой, без машины, без дорог — это верная смерть в первом же сугробе, — Дарьяна потёрла воспалённые глаза. — Нам нужно искать жильё с печным отоплением здесь, поблизости. Частный сектор. Через железную дорогу, километрах в трёх отсюда, есть старый рабочий посёлок. Там почти у всех свои дома, печки, колодцы. Если найдём пустой дом с исправной печью и запасом дров — сможем перезимовать.

— А как же мародёры? — тихо спросил Лёха, глядя на тёмное окно. — Вдруг там кто-то есть? Или эти… ну, те, кто выжил и стал сильным? По телеку ведь говорили перед самым концом, что некоторые выжившие меняются.

Дарьяна замерла. В памяти вдруг вспыхнули слова бабушки Глафиры из её долгого лихорадочного сна: «Земля своих не губит. Она их будит… Твой дар тяжёлый, внучка. Ты видеть их будешь…»

Она тряхнула головой, прогоняя наваждение. Сейчас было не время верить в мистику — нужно было быть прагматиком.

— Разберёмся по ходу дела, — твёрдо сказала она, закрывая блокнот. — Завтра с утра мы никуда не бежим. Завтрашний день тратим на подготовку. Собираем все тёплые вещи, какие найдём у меня. Ищем удобную обувь, укладываем рюкзаки так, чтобы нести только самое ценное. И главное — нужно набрать как можно больше воды из крана, пока она ещё течёт. Каждую кастрюлю, каждую банку заполним. А послезавтра, на рассвете, выдвигаемся в сторону частного сектора. Согласен?

Лёха посмотрел на блокнот, затем на Дарьяну. В этой тёмной, отрезанной от мира кухне она была единственным якорем, который удерживал его от падения в бездну безумия.

— Согласен, Даш, — тихо ответил он. — Я помогу. Я сильный, я могу много унести.

— Вот и отлично, напарник, — Дарьяна потрепала его по плечу. — А теперь ложись спать. Я постелю тебе в комнате на диване. Завтра будет тяжёлый день.

Но сама Дарьяна в эту ночь так и не смогла уснуть. Она сидела у окна, вглядываясь в абсолютно тёмный, мёртвый силуэт города, и где-то глубоко внутри неё росло странное, пока ещё необъяснимое чувство, будто за этой темнотой кто-то внимательно и пристально наблюдает. И этот «кто-то» был совсем не человеком.

Глава 5.

Утро нового дня не принесло облегчения. Оно выдалось пасмурным, серым, с тяжёлыми свинцовыми тучами, которые низко висели над крышами высоток, обещая скорый и затяжной снегопад. В Сибири ноябрь шутить не любит: если небо налилось такой тяжестью, значит, тепло ушло окончательно и назад дороги нет.