Дарьяна проснулась первой — задолго до того, как блеклые рассветные лучи сумели пробиться сквозь плотную ткань кухонных штор. Она лежала неподвижно, прислушиваясь к тишине квартиры. Организм, перенёсший пятидневную кому, вёл себя странно. Внутри не было привычной утренней разбитости. Напротив, мышцы звенели от какого-то глухого, натянутого, как струна, напряжения. Но больше всего пугала именно тишина. Раньше город жил миллионами микрозвуков: где-то за стеной хлопали дверями соседи, на улице шуршали шинами машины, в ванной монотонно гудел стояк. Сейчас мир словно обложили ватой — плотной, душной, поглотившей всякий звук.

Она тихо, чтобы не разбудить Лёху, поднялась с дивана и прошла в прихожую. На полу стояли вчерашние бутыли с водой. Дарьяна зашла в ванную и повернула ручку крана. Раздался тяжёлый, утробный вздох труб, металл натужно заскрипел, и после долгой паузы из излива забулькала тонкая, прерывистая струйка воды. Напор стал ещё слабее, чем вчера. Насосы в подвале окончательно умирали без электричества, выплёвывая последние остатки из системы.

— Время пошло, — прошептала Дарьяна сама себе.

Она не стала терять ни минуты. На кухне нашлась огромная десятилитровая кастрюля для борща, три эмалированных ведра, которые она держала на всякий случай, чайник и все пустые пластиковые бутылки из-под газировки, что скопились в углу за зиму. Она начала методично подставлять ёмкости под умирающую струю. Вода текла медленно, с хрипом, окрашенная в лёгкий ржавый цвет, но выбирать не приходилось. В новом мире чистая вода становилась главным сокровищем — дороже денег, дороже золота.

На шум воды из комнаты вышел Лёха. Выглядел он заспанным, волосы смешно топорщились в разные стороны, а на бледном лице выделялись огромные тёмные круги — следы перенесённой болезни. Он кутался в старый шерстяной плед, который Дарьяна набросила на него ночью.

— Привет, — сипло пробормотал он, прислонившись плечом к косяку. — Вода ещё есть?

— Едва-едва, — Дарьяна не оборачивалась, аккуратно меняя наполненный чайник на глубокую салатницу. — Лёш, бери в коридоре все пустые банки, какие найдёшь на балконе под полками. Мой их тщательно и подставляй. Скоро и эта струйка иссякнет. Нам нужно заполнить вообще всё, что имеет дно и стенки.

Мальчик послушно кивнул и поплёлся на балкон. Через пару минут оттуда послышался глухой стук стеклянной тары. Быт военного времени заставлял двигаться без лишних разговоров.

К полудню вся кухня Дарьяны напоминала странный склад жидких запасов. Вёдра, кастрюли, трёхлитровые банки с мутноватой водой занимали почти весь пол. К этому моменту кран издал последний, протяжный свист, вытолкнул облачко ржавой пыли и затих. Вода в многоэтажке кончилась навсегда.

— Успели, — Дарьяна вытерла пот со лба тыльной стороной ладони и устало опустилась на табурет. — Теперь второй этап. Вещи. Лёш, иди сюда, садись. Будем делить гардероб.

Лёха сбросил плед, оставшись в своей помятой толстовке, и сел напротив. На столе Дарьяна уже разложила содержимое своего платяного шкафа. Одежды у неё было немного — она никогда не шиковала, предпочитая практичные вещи, но сейчас это играло им на руку.

— Смотри, — Дарьяна перебирала вещи, раскладывая их на две кучки. — Самое главное — многослойность. Печка в частном секторе — это хорошо, но пока мы её найдём, пока растопим, промёрзнем до костей. Нам нужно термобельё. У меня есть два комплекта, один отдаю тебе. Он тебе великоват, конечно, но под джинсы и свитер сойдёт. Главное, чтобы тепло держало.

— Даш, у меня дома осталась зимняя куртка, — тихо сказал Лёха, глядя на шерстяные носки. — Настоящая, пуховая. И ботинки на меху. Может, мы зайдём ко мне? Это недалеко, всего три остановки отсюда на автобусе… Ну, если бы автобусы ходили.

Дарьяна замерла, держа в руках толстый вязаный свитер. Три остановки. В масштабах замершего города — это около двух километров по открытым проспектам, забитым телами и брошенными машинами. Идти туда — значит тратить драгоценное время и силы, рискуя наткнуться на неизвестность. Но зимняя одежда для подростка была критически важна. В его лёгкой осенней курточке он не протянет в частном доме и трёх дней.

— Твой дом где именно находится? — спросила она, внимательно глядя на мальчика.

— На Строителей, дом двадцать четыре, — Лёха поджал губы. — Квартира на третьем этаже. Там… там ведь мама осталась, Даш. Наверное. Я просто… я должен проверить. Вдруг она тоже, как я…

Его голос дрогнул, и он отвернулся к окну, кусая губы, чтобы не расплакаться. Дарьяна почувствовала, как у неё самой сжалось сердце. Она понимала, что шансов найти его мать живой практически нет — в больнице она видела масштаб катастрофы. Но лишать мальчишку последней надежды и возможности забрать свои вещи было бы жестоко. Да и тёплая одежда действительно была необходима.

— Хорошо, — после долгой паузы ответила Дарьяна. — Мы сделаем крюк. Завтра, когда выдвинемся, сначала зайдём к тебе на Строителей. Заберём твой пуховик, обувь и все ценные вещи, какие сможешь унести. Но с одним условием, Лёха.

Парень резко повернулся к ней, в его глазах блеснула надежда:

— Каким?

— Если там… если всё плохо, мы не задерживаемся ни на минуту. Забираем вещи и уходим. У нас нет времени на слёзы, Лёш. Зима дышит нам в затылок. Договорились?

Лёха сглотнул тяжёлый ком и уверенно кивнул:

— Договорились. Я обещаю.

— Вот и ладно. А теперь давай собирать рюкзаки дальше.

Они провели за работой ещё несколько часов. Дарьяна безжалостно потрошила домашние запасы, отбирая только то, что могло пригодиться в походе и на новом месте. В её походный рюкзак отправились все крупы, тушёнка, спички, аптечка с антибиотиками и обезболивающими (бабушка Глафира всегда учила, что в походных условиях химия порой спасает жизнь не хуже трав), нож и фонари. Лёхе она выделила небольшой городской рюкзачок, в который сложила смену белья, мыло, полотенце и две небольшие бутылочки с водой — нагружать парня после комы сильнее было нельзя.

Когда с вещами было покончено, сумерки снова начали сгущаться над городом. В квартире становилось заметно холоднее. Батареи, ещё утром сохранявшие остатки тепла, теперь стали абсолютно ледяными. Воздух в комнатах остывал стремительно, изо рта при дыхании уже вырывались едва заметные облачка пара.

Они сидели на кухне, кутаясь в куртки прямо поверх свитеров. На столе горела одна-единственная свеча, её блеклый огонёк дрожал от сквозняка, который пробивался сквозь пластиковые стыки окон.

— Даш, — тихо позвал Лёха, согревая дыханием ладони. — А как ты думаешь… что это вообще за вирус такой? Почему от него кто-то засыпает, а кто-то… ну, меняется? По телеку говорили, что у выживших кровь другая становится. Изменённая.

Дарьяна посмотрела на пламя свечи. Воспоминания о сне, где бабушка говорила про очищение земли и про то, что «земля своих будит», снова всплыли в сознании с пугающей чёткостью. Ей не хотелось пугать Лёху мистическими бреднями, но и скрывать свои мысли становилось всё труднее.

— Не знаю, Лёш, — медленно произнесла она. — Учёные всегда придумывают сложные названия. Вирус, мутация, штамм… Но моя бабушка всегда говорила проще. Она говорила, что мир — он живой. И когда люди переходят черту, мир просто выставляет счёт. Строит баланс заново. Наверное, этот вирус — и есть такой баланс. Он убирает тех, кто разучился жить в гармонии с землёй, и оставляет тех, кто ещё может что-то изменить.

— Думаешь, мы из таких? — Лёха посмотрел на свои руки. — Я ведь обычный. В школе на тройки учился, в приставку играл. Ничего такого не умею…

— Обычных больше нет, Лёш, — Дарьяна поднялась со стула и задула свечу, погружая кухню в плотную темноту. — Все, кто проснулся после этих пяти дней, уже необычные. Нам просто нужно дожить до момента, когда мы поймём, зачем нас оставили. А теперь спать. Завтра на рассвете — выход. Оденься потеплее прямо сейчас, ночью в квартире будет настоящий ледник.

Они легли в комнате на диване, не раздеваясь, укрывшись всеми одеялами и пледами, что были в доме. Дарьяна долго лежала, глядя в темноту потолка. Холод пробирался под куртку, заставляя тело сжиматься в комок. Город за окном спал своим страшным, вечным сном, и в этой звенящей морозной тишине Дарьяне казалось, что она слышит, как далеко-далеко, за пределами бетонных кварталов, шумит и вздыхает вековая тайга, подбираясь всё ближе к границам человеческих владений.Утренний воздух в квартире казался стеклянным — прозрачным, хрупким и до звона холодным. Дарьяна проснулась от того, что кончик её носа совершенно замерз, словно к нему прикоснулись кусочком льда. Стоило выпростать руку из-под горы одеял, как кожу обожгло резким, кусачим холодом — панельный дом за ночь выстудило окончательно, до самых стен. На оконных стеклах изнутри легким кружевом расцвел первый иней, тонкий и нежный, точно кто-то нарисовал его иглой.