— Леха, подъем, — тихо позвала она, толкая плечо подростка. — Если залежимся — замерзнем. Двигаться надо.

Мальчик заворочался, шумно выдыхая густой пар, который тут же таял в морозном воздухе, и неохотно сел, кутаясь в одеяло. Его зубы мелко постукивали, отбивая частую, дробную дробь. Не тратя времени на разговоры, они натянули рюкзаки. Дарьяна в последний раз обвела взглядом свою маленькую кухню с ровными рядами банок и ведер, наполненных теперь уже замерзающей водой, в которой плавали тонкие ледяные иглы. Оставлять припасы было жаль — до боли, до щемящего чувства потери, — но унести всё на себе было невозможно.

Спуск по темной, ледяной лестнице двенадцатого этажа окончательно прогнал остатки сна: каждый шаг отдавался гулким эхом, каждый пролет встречал стылым сквозняком. На улице их встретил сырой, пронизывающий ветер, который, казалось, пробирался под самую куртку. С неба летели редкие, крупные хлопья первого настоящего снега, которые тут же таяли на холодном асфальте, превращая его в скользкую серую кашу. Город выглядел серым — серыми были стены домов, брошенные машины и само небо, точно выцветшее от холода и тишины.

Они шли быстро, стараясь держаться ближе к стенам зданий, где ветер бил не так яростно. Леха шел впереди, уверенно указывая дорогу к улице Строителей. На третьем перекрестке, когда пальцы в легких перчатках уже начало ломить от сырости, Дарьяна дернула парня за рукав, указывая на небольшую вывеску «Продукты» на углу пятиэтажки. Стеклянная дверь была приоткрыта, но цела.

— Давай зайдем, — негромко предложила она. — Тебе всё равно нужно во что-то завернуть вещи, да и если найдем шоколад или галеты — это лишние калории. Нам силы нужны.

Леха нерешительно кивнул и остался караулить у входа, то и дело переступая с ноги на ногу от холода, пока Дарьяна шуршала внутри. В магазине было тихо и на удивление чисто — мародеры сюда то ли не добрались, то ли хозяева успели закрыться в первые часы. Ей повезло: на полках за кассой нашлось несколько блоков питательных батончиков-мюсли, пара пачек галетного печенья и несколько больших прочных полиэтиленовых пакетов. Сгребая всё это в рюкзак, Дарьяна поспешила обратно.

— Держи, — она протянула Лехе половинку шоколадного батончика. — Жуй на ходу. Нам еще один квартал.

Леха жадно впился зубами в шоколад, и настоящее, живое тепло сахара придало им обоим немного сил. Через десять минут они наконец свернули во двор дома номер двадцать четыре. Это была типичная старая хрущевка, окруженная голыми, почерневшими от сырости тополями, которые тянули к небу свои корявые ветви. Здесь стояла всё та же звенящая, давящая тишина — тишина, от которой закладывало уши.

— Третий этаж, — прошептал Леха, и его голос заметно дрогнул. Страх увидеть то, чего он больше всего боялся, заставил его остановиться у подъезда.

— Я пойду первой, — твердо сказала Дарьяна, мягко отодвигая его плечом. — Иди за мной шаг в шаг.

Они поднялись по чистым, но пахнущим застарелой сыростью ступеням на третий этаж. Дверь квартиры под номером четырнадцать была заперта. Леха дрожащими пальцами полез в карман толстовки, выудил связку ключей и со второй попытки вставил ключ в замочную скважину. Металл дважды щелкнул, и этот звук показался оглушительным в настороженной тишине.

Дарьяна осторожно толкнула дверь, готовая ко всему, и шагнула в темную прихожую. Здесь было тепло — старые кирпичные дома держали температуру гораздо лучше панельных высоток, и это тепло обхватило её, как чьи-то заботливые руки. Из глубины квартиры, со стороны спальни, донесся странный звук. Это был не шорох и не ветер. Это был тяжелый, прерывистый, хриплый вздох. А затем — слабый, приглушенный кашель.

Леха замер на пороге, его рюкзак с глухим стуком выскользнул из рук.

— Мама?.. — вырвалось у него тонким, срывающимся криком.

Он рванулся вперед, сшибая плечом вешалку в коридоре. Дарьяна бросилась за ним.

В небольшой, уютной комнате на широкой кровати среди скомканных одеял слабо шевелилась женщина. Ее волосы были растрепаны, лицо — бледным, как полотно, а губы покрылись сухой корочкой. Она медленно, с огромным трудом приподнимала голову, щурясь от дневного света, падавшего из окна.

— Лешенька… — тихо, едва слышно прошептала она, протягивая к сыну дрожащую, исхудавшую руку. — Пить… сынок, как же пить хочется… голова…

— Мама! Мамочка! — Леха упал перед кроватью на колени, хватая её за руку и утыкаясь носом в край одеяла. На его плечи навалилась истерика, копившаяся все эти дни; он плакал навзрыд, крупно дрожа всем телом, и слёзы его были и горем, и облегчением сразу.

Дарьяна среагировала мгновенно. Она сбросила свой рюкзак, выхватила бутылку воды, которую они только что взяли в магазине, и аккуратно подошла к кровати.

— Леха, подожди, дай ей попить, — мягко скомандовала она, аккуратно приподнимая женщину за плечи. — Спокойно, женщина, тихо. Глотайте по чуть-чуть.

Женщина жадно припала к бутылке, её кадык судорожно ходил вверх-вниз. Вода возвращала её к жизни точно так же, как вчера возвращала саму Дарьяну и Леху. Сделав несколько глотков, она откинулась на подушки, тяжело дыша и глядя на Дарьяну огромными, испуганными глазами.

— Вы кто?.. Что произошло? Почему… почему так темно и холодно? — её голос понемногу крепчал, хотя в нем всё еще сквозила слабость.

— Меня зовут Дарьяна. Я нашла вашего сына в больнице, — спокойно ответила девушка. — Вы были в коме, как и мы. Прошло пять дней. Вирус… он уложил почти весь город. Мы пришли за вещами Лехи и нашли вас. Вы невероятно удачливая женщина. Вы проснулись.

Мать Лехи, которую, как выяснилось чуть позже, звали Натальей, еще долго не могла осознать масштаб случившегося. Дарьяна настояла на том, чтобы перенести все планы на один день. Наталья была слишком слаба, чтобы сделать даже пару шагов, её шатало, а сознание то и дело путалось. Оставлять её или тащить волоком через весь город прямо сейчас было бы чистым безумием.

Весь остаток дня они провели в квартире. Леха, воспрявший духом, метался по комнатам, собирая свои зимние вещи, теплые носки, мамину одежду и упаковывая всё в большие сумки. Дарьяна тем временем обследовала кухню Натальи — здесь нашлись хорошие запасы крупы, несколько пачек макарон и домашние заготовки в банках: соленые огурцы и варенье, аккуратно подписанные маминой рукой.

К вечеру в квартире стало прохладно, хотя и не так критично, как в панельной однушке Дарьяны. Они зажгли фонари, накрыли стол в большой комнате прямо у кровати Натальи, чтобы она могла участвовать в разговоре. Женщина уже могла сидеть, опираясь на подушки, её щеки слегка порозовели после горячего чая, который Дарьяна умудрилась согреть на остатках сухого горючего из своей аптечки.

— Нам нужно держать совет, — Дарьяна положила руки на стол и внимательно посмотрела на Наталью, а затем на Леху. — Тянуть нельзя. Батареи остыли. Завтра-послезавтра здесь будет ледник. Мы должны уходить.

Наталья обняла себя за плечи, кутаясь в теплую пуховую шаль.

— И куда же идти, Даша? Город пустой. Я до сих пор не могу поверить… Неужели никого не осталось? Может, в администрации города или в МЧС есть кто-то? Должны же быть пункты сбора!

— Мама, мы были у больницы, — тихо вмешался Леха, глядя на нее взрослыми, серьезными глазами. — Там все… все спят. И в магазинах тоже. Нам Даша сразу сказала — помощи не будет.

Дарьяна кивнула, подтверждая слова подростка.

— Наталья, поймите меня правильно. Сейчас начнется зима. В многоэтажках без тепла, воды и канализации мы погибнем через неделю. Нам нужно жилье, которое можно согреть своими руками. Вчера мы с Лехой думали про рабочий поселок за железной дорогой — там частные дома, печки. Это самый логичный вариант.

Наталья нахмурилась, о чем-то напряженно размышляя. Она посмотрела на блеклое пламя свечи, затем на сына.

— Рабочий поселок — это близко, — медленно произнесла она. — Но Даша, ты подумай сама. Если кто-то выжил в городе — мародеры, бандиты или просто отчаявшиеся люди — куда они пойдут в первую очередь, когда поймут, что высотки замерзают? Они пойдут именно туда, в частный сектор. Там начнется бойня за каждый теплый дом с печкой. Там будет опасно.