— Отодвиньтесь-ка, — мягко попросила она.

Виталий хмыкнул, опираясь на лопату:

— Даша, девка, ты куда прешь? Мы тут вчетвером пупы надрываем, килограмм пятьсот чистого веса, а ты… со своим сорок четвертым размером одежды. Тут лом нужен или трактор.

— Лом долго, а трактор солярку жрет, — подмигнула ему Дарьяна.

Она спокойно подошла к комлю поваленной сосны, расставила пошире ноги в походных ботинках и наклонилась. Её ладони, обтянутые простыми кожаными перчатками, легли на грубую кору дерева. Внутри неё мгновенно, привычным горячим толчком проснулась таежная сила.

Дарьяна глубоко вздохнула и просто… потянула бревно на себя.

С тихим, но страшным хрустом ломающихся ветвей колоссальный ствол сосны нехотя, но плавно пополз по снегу. Мужики ошарашенно замерли, а у Виталия лопата с глухим стуком выскользнула из занемевших пальцев прямо в сугроб. Дарьяна сделала короткий шаг в сторону, доворачивая комель строго к краю оврага, и аккуратно опустила дерево на землю. Сосна легла идеально, наглухо перекрывая тракт непреодолимым завалом.

— Ну вот, — Дарьяна отряхнула перчатки от налипшей коры и повернулась к замершей бригаде. — А вы говорили — лом нужен. Сибирский сопромат — вещь простая: главное, правильный рычаг приложить.

Денис, стоявший рядом с бензопилой, медленно перекрестился.

— Мама дорогая… Даш, если мы эту войну переживем, я тебя к себе на дачу приглашу. Мне там старый фундамент от бани выкорчевать надо. Ты за пару минут справишься.

— С тебя пирог с капустой, — рассмеялась Дарьяна, и её зеленые глаза весело блеснули на морозном солнце.

Эта тяжелая, изнурительная работа продолжалась долгих четыре дня, растягиваясь в бесконечную череду коротких зимних сумерек. Мужики уходили на тракт еще до рассвета, когда над тайгой только-только начинало сереть небо, и возвращались затемно, едва волоча ноги от усталости, с онемевшими от мороза руками и спинами, гудящими от непосильного труда. Но на лицах их уже не было прежней растерянности — ее сменила упрямая, сосредоточенная решимость людей, которые знают, за что держатся. Под подбадривающие шутки, под хриплый смех и добродушные подначки, благодаря колоссальной, почти пугающей грузоподъемности Дарьяны, которая в одиночку ворочала трехметровые бревна, словно те были не тяжелее хвороста, засада у оврага превращалась в неприступную крепость.

Они валили деревья в три ряда, наглухо переплетали их колючей проволокой, которую Олег притащил с дальних складов, и заливали пустоты водой из ведер, превращая снежные брустверы в монолитный ледяной панцирь, твердый, как камень, и скользкий, как стекло. Сбоку, в обрыве оврага, Костя и Виталий выкопали отличные, скрытые от посторонних глаз глубокие окопы полного профиля — настоящие земляные норы, из которых можно было вести огонь, оставаясь невидимыми. Ловушка была готова, выверена до последней ветки. Все эти четыре дня Леха неотлучно сидел на своей лиственнице, всматриваясь закрытыми глазами в морозную мглу, в немую белизну, где каждый звук тонул без следа. Но его ментальная карта оставалась чистой, пустой, как свежий лист. Лес молчал, словно затаив дыхание перед бурей, и в этом молчании было что-то тревожное, тяжелое, как предчувствие.

Каждый вечер они возвращались в теплые дома «Кедра», где их ждали горячий суп, радостные крики Ани и Егорки, верные овчарята и тихий шепот женщин. Эти четыре дня подарили им короткую, но такую необходимую передышку, позволившую сплотиться, срастись в единое целое, почувствовать плечо товарища рядом. Дарьяна засыпала с чувством, что щит базы крепок как никогда, и с этим чувством спала глубоко, без снов.

Наступило утро пятого дня. Январский мороз немного отпустил — до минус двадцати пяти, но небо заволокло тяжелыми, низкими тучами, предвещавшими скорый снегопад, и мир вокруг сделался серым, приглушенным, будто присыпанным пеплом. Мужики привычно заняли свои позиции в замаскированных окопах у оврага, грея руки о теплые термосы с чаем, переговариваясь вполголоса.

Вдруг с лиственницы раздался короткий, резкий и пронзительный свист Лехи — сигнал, от которого кровь стыла в жилах. Юмор и шутки мгновенно испарились, будто их и не было.

Дарьяна вскинула голову, её сердце пропустило удар и ухнуло куда-то вниз. Леха стоял на толстой ветке, прижав ладони к вискам. Его лицо было бледным, а зубы сжаты.

— Семен! Даша! — звонко, сорвавшись на фальцет, крикнул он сверху. — Движение! Два серых пятна! Они маленькие, быстрые… Это не тяжелая техника, это разведка! Идут со стороны промзоны, проверяют дорогу. Будут у завала через десять минут!

Семен мгновенно отбросил кружку в снег, и его лицо в секунду вернуло боевую, ледяную жесткость, будто кто-то щелкнул выключателем. Он резко, со знакомым металлическим щелчком передернул затвор автомата.

— Ну что, мужики, — офицер обвел взглядом замерших в окопах дачников, и в этом взгляде была и строгость, и вера в каждого из них. — Четыре дня мы спины гнули не зря. Гости прислали разведку. Смотреть в оба! Без моей команды огонь не открывать, пусть подойдут вплотную к засеке. Даша, за мной в центральный редут. Посмотрим, кто к нам пожаловал.

Мужики молча, без лишней суеты вжались в ледяные брустверы, исчезая в белизне сугробов, растворяясь в них, как тени. Дарьяна прыгнула в центральный окоп рядом с Семеном, поудобнее перехватывая рукоять своего топора и чувствуя, как внутри неё плотным, тяжелым монолитом замирает таежная сила — древняя, спокойная и неотвратимая, готовая в любой миг вырваться наружу.

Глава 12.

Минуты ожидания текли медленно, вязко, точно застывающая на морозе смола, — так, что казалось, будто само время примерзло к этому тракту. Воздух над дорогой сделался густым и неподвижным, словно его сдавило невидимой рукой. Мужики в окопах затаили дыхание, вжимаясь в мерзлую землю и боясь лишним движением выдать себя. Слышно было только, как изредка шуршит сухой снег, срываемый ветром с вершин кедров, да едва заметно потрескивает лед на брустверах, которые они четыре дня старательно поливали водой, наращивая броню по капле.

Дарьяна прижалась плечом к ледяной стене редута, чувствуя, как холод просачивается сквозь ткань. Внутри неё плотным, тяжёлым узлом завязалось то самое таёжное чутьё — древнее, звериное, не знающее слов. Изменённое зрение улавливало малейшие детали: она видела, как у Семёна, замершего по левую руку, едва заметно ходит желвак на челюсти. Пальцы офицера лежали на прицельной планке автомата спокойно, без единой дрожи. Это было спокойствие хищника перед прыжком — собранное, страшное, готовое взорваться в любой миг.

— Идут, — едва слышным шуршанием выдохнул сверху Лёха, не покидая своей лиственницы.

И почти одновременно с его словами из-за поворота просеки донёсся чужеродный, сухой и трескучий скрежет. Это был не рёв тяжёлого грузовика, а резкий, визгливый звук двухтактных моторов. Через секунду сквозь блёклую январскую изморозь на тракт выскочили два снегохода. Длинные гусеницы яростно выплёвывали назад фонтаны белой крупы, лыжи хищно резали наст, оставляя за собой ровные, стелющиеся следы.

Снегоходы шли ходко, но осторожно. На каждом сидело по два человека. Дарьяна вгляделась в них сквозь прицельную щель. Разведка Креста. Одеты в добротные армейские камуфляжные полушубки, на лицах — глухие пластиковые очки и чёрные балаклавы. У тех, кто сидел сзади пассажирами, на ремнях болтались короткие автоматические карабины. Они не кричали, не палили в воздух, как те пьяные отморозки у промзоны. Эти двигались слаженно, профессионально, словно каждый знал своё место в отлаженном механизме. От этого внутри у Дарьяны всё сжалось — противник прислал не сброд, а обученных бойцов.

В пятидесяти метрах от гигантского бревенчатого завала головной снегоход резко затормозил, развернувшись боком. Второй замер чуть поодаль, держа двигатель на холостых оборотах. Водитель первой машины заглушил мотор, снял очки и уставился на баррикаду из поваленных сосен.