Глава 20.

Май пришел в Тоболку буйным, торжествующим взрывом жизни — так, словно сама земля, измученная долгой стужей, разом расправила плечи и задышала полной грудью. Тайга, будто уставшая от долгого ледяного плена, зацвела в одночасье, точно по чьему-то неслышному повелению. Белоснежным кружевом окуталась черемуха вдоль берегов очистившейся ото льда речушки; нежно-розовым цветом вспыхнул дикий багульник на пригорках, словно кто-то рассыпал по склонам живое пламя; а воздух стал таким густым, сладким и пьянящим, что у городских поначалу кружилась голова и они невольно замедляли шаг, вбирая его в себя, как вино. На бывших колхозных полях за деревней уже вовсю зеленели дружные, ровные всходы озимой и яровой пшеницы — могучие трактора, добытые весной ценой крови Лехи, выполнили свою работу на славу.

Сам Леха полностью оправился от страшной травмы. Благодаря знахарскому дару Натальи и травяным припаркам бабушки Глафиры раздробленное плечо срослось без единого изъяна, а левая рука работала даже лучше прежнего. Парень возмужал, вытянулся, раздался в плечах и теперь проводил целые дни в лесу вместе с дядей Федором и охотниками, нанося на карту каждую таежную тропу и звериную заимку — терпеливо, обстоятельно, словно возвращая себе давно утраченный, но не забытый дом.

Но главным событием этого теплого майского субботнего дня стала первая в новом мире свадьба.

Вся Тоболка, насчитывавшая теперь больше сотни жителей, гуляла на широкой зеленой лужайке перед домом бабушки Глафиры. Сдвинутые в длинный ряд столы ломились от угощений: свежий, пышный каравай из остатков госрезервной муки, жареная речная рыба, тушеная лосятина, пироги с первой весенней зеленью и сладкий березовый квас. Над всей этой щедростью витал густой, сытный дух праздника — и казалось, что даже воздух здесь был другим, пропитанным теплом и довольством.

В центре стола сидели жених и невеста — Денис и худенькая медсестра Алина. Парень сменил свой потертый армейский камуфляж на чистую, отглаженную Спиридоновной светлую рубаху, сшитую на спасенной машинке «Подольск», но всё равно то и дело неловко поправлял воротник, смущенно улыбаясь под добродушные подначки товарищей. Алина же светилась тихим, невероятным счастьем — в её темные волосы Ирина и Наталья вплели венок из белых цветов черемухи и молодой березовой листвы, и она то и дело робко касалась его пальцами, будто не веря, что это наяву.

— Горько! — звонко крикнул Олег, поднимая кружку с квасом, и его бас мгновенно подхватили все жители деревни, так что, казалось, вздрогнула сама земля.

Денис покраснел до самых ушей, но бережно обнял Алину за плечи и нежно поцеловал её под радостные крики ребятишек и заливистый лай подросших овчарок Графа и Найды, которые носились вокруг столов, выпрашивая у Ани и Егорки куски пирога.

Дарьяна сидела чуть поодаль на деревянной скамье, с теплой, спокойной улыбкой наблюдая за этим праздником жизни. Впервые за долгие месяцы на её плечах не лежала свинцовая тяжесть ответственности за выживание — и от этого самого отсутствия груза, казалось, даже дышалось легче, словно воздух стал прозрачнее и слаще. Вокруг смеялись люди, пели женщины, Лена с Игорем счастливо укачивали на руках пухлощекого малыша Матвея, а рядом на траве, греясь на весеннем солнце, мурлыкали три выросших серых кота Алины.

— О чем задумалась, хозяйка Тайги? — негромкий, бархатный голос заставил Дарьяну обернуться.

К скамье подошел Семен. Офицер тоже снял разгрузку и автомат, оставшись в простой темной футболке. Он держал в руках две глиняные кружки с холодным березовым квасом и одну протянул ей. С той самой ночи в сенях, когда пограничник удержал её от нервного срыва, между ними установилась особая, тихая близость. Они не говорили громких слов о любви, но в каждом взгляде, в каждом случайном прикосновении читалась глубокая, надежная привязанность — крепкая и прочная, как корни таежных кедров.

— Смотрю на них, Семен, и не верю, — тихо ответила Дарьяна, принимая кружку и касаясь пальцами его теплой ладони. — Кажется, что и не было этого страшного ноября. Ни мертвого города, ни боя у оврага, ни ледяной переправы. Как будто всегда так жили — мирно и дружно.

Семен присел рядом на скамью, так близко, что его широкое плечо коснулось её плеча, и тепло его тела передалось ей сквозь тонкую ткань — простое, ничем не заменимое ощущение близости. Он посмотрел на танцующих под гармонь дяди Федора жителей деревни и мягко, по-доброму усмехнулся:

— Это твоя заслуга, Даша. Ты вывела их из склепа и привела к земле. И знаешь… я ведь за всю свою службу ни разу не чувствовал себя настолько дома, как здесь. Рядом с тобой.

Дарьяна подняла на него свои глубокие, ясные зеленые глаза, чувствуя, как к щекам приливает легкий, волнующий румянец. Она хотела ответить ему, уже открыла губы, уже готова была сказать то, что так долго жило в ней несказанным, — но в этот самый миг весенняя идиллия раскололась на мелкие осколки.Со стороны южной просеки, там, где старый лесной тракт выбирался из глухой кедровой чащи к самой околице Тоболки, вдруг раздался отчаянный, истошный лай Графа и Найды. Собаки, словно почуяв неладное, разом сорвались с места и бросились к лесу, и шерсть на их загривках встала дыбом. В ту же самую секунду Леха, сидевший за праздничным столом рядом с матерью, резко вскочил, неловко опрокинув кружку. Лицо подростка в один миг сделалось белым, как полотно, а ладони судорожно прижались к вискам.

— Даш! Семен! — крикнул парень, срывая голос, и этот крик мгновенно заставил умолкнуть гармонь дяди Федора. — Там человек! На дороге! Он один, и он… он весь черный от гари! От него болью несет за версту!

Праздничный гул за столами оборвался гробовой, пугающей тишиной. Семен и Игорь в одну секунду преобразились из мирных гостей в жестких, собранных бойцов и, не сговариваясь, бросились к избам за оружием. Дарьяна рванула вперед первой, на ходу легко перепрыгивая через невысокий плетень.

Из-за густых кустов цветущей черемухи, спотыкаясь и падая на раскисшую весеннюю дорогу, на околицу деревни буквально вывалился подросток.

На вид ему было лет тринадцать-четырнадцать. Но смотреть на него было страшно. Его легкая весенняя куртка была порвана в клочья и прожжена в нескольких местах, лицо покрывал толстый слой черной сажи, перемешанной с запекшейся кровью и слезами. На ногах вместо сапог болтались какие-то обмотанные тряпками лохмотья. Парень дышал со страшным, надрывным свистом, его губы потрескались до крови, а глаза горели лихорадочным, безумным блеском отчаяния.

Сделав еще два шага, подросток рухнул на колени прямо в придорожную грязь, вытянув вперед обожженные, исцарапанные в кровь руки.

— Помогите… — прохрипел он едва слышно, задыхаясь от слез и бессилия. — Люди добрые… умоляю… спасите нас…

Дарьяна подлетела к нему первой, мгновенно подхватила падающего парня под мышки и опустилась вместе с ним на траву. Следом подбежали Семен с автоматом наперевес, бабушка Глафира и Наталья.

— Тихо, тихо, мальчик, ты в безопасности, никто тебя не тронет! — Дарьяна бережно прижала его грязную, пахнущую гарью голову к себе, стараясь унять его дикую, крупную дрожь. — Наташа, воды! Быстрее! Как тебя зовут, милый? Откуда ты прибежал?

Подросток жадно, захлебываясь, сделал несколько глотков из кружки, которую поднесла к его губам знахарка. Наталья тут же положила свою теплую, светящуюся мягким золотом ладонь ему на грудь, снимая дикий спазм легких и унимая боль от ожогов. Парень судорожно вздохнул, и его взгляд немного прояснился, хотя в нем по-прежнему плескался первобытный ужас.

— Митька я… — всхлипнул он, хватаясь закопченными пальцами за куртку Дарьяны так, словно боялся, что она исчезнет. — Из Березовки… Это за сорок километров отсюда, за Большим оврагом… Помогите нам, пожалуйста! Там наши умирают!

— Что там случилось, Митя? Говори! — жестко, но без давления спросил Семен, присаживаясь рядом на корточки и не сводя настороженных глаз с дороги.