Дарьяна, мокрая насквозь от талой воды и дождя, работала на пределе человеческих и сверхчеловеческих возможностей. Она упиралась ногами в скользкую, размытую колею, обхватывала руками стальные рамы многотонных тракторов и, стиснув зубы до хруста, помогала гусеничным вездеходам вырывать застрявшую технику из ледяного плена. Мышцы горели огнем, каждый шаг отдавался болью во всем теле, но мысль о сотне голодных ртов в Тоболке гнала её вперед, не давая опустить руки.

Самое страшное случилось на шестой день пути, всего в двадцати километрах от деревни, при переправе через широкий, вздувшийся от талых вод таежный овраг, по дну которого бушевал ледяной поток.

Леха шел впереди на своей лиственнице у края обрыва, высматривая самый плотный участок земли для тяжелого «Кировца». Подросток измотался за эти дни до предела: от непрерывного использования дара в условиях весенней распутицы под его глазами залегли черные круги, а из носа то и дело шла кровь.

— Правее берите, Игорь! — крикнул Леха, стараясь перекрыть рев мотора и шум бурной воды. — Там под дерном каменная плита идет, выдержит!

«Кировец» медленно, натужно гудя, пошел вниз по размытому склону. Но тяжелый прицеп с тремя тоннами пшеницы повело вбок. Стальной буксировочный палец не выдержал чудовищного перекоса и с оглушительным пушечным треском лопнул. Натянутый как струна толстый стальной трос оборвался и с диким, смертоносным свистом, словно гигантский хлыст, взвился в воздух прямо в сторону пригорка, где стоял Леха.

— Леха, ложись!! — истошно, срывая голос, закричала Дарьяна, но расстояние было слишком велико.

Тяжелый стальной крюк на конце лопнувшего троса ударил подростка точно в левое плечо и бок, сбивая его с ног и отбрасывая в глубокий, раскисший сугроб на краю оврага. Парень даже не успел вскрикнуть — только глухой стон вырвался из его груди, и он затих, мгновенно окрашивая талый снег вокруг себя яркой, горячей кровью.

— Лешка!!! — дикий, полный первобытного ужаса крик Дарьяны разорвал тайгу.

Бросив трактор, она в три гигантских прыжка взлетела на пригорок и упала на колени в ледяную грязь рядом с парнем. Семен и Игорь, побросав рычаги, бежали следом, утопая в снегу.

Леха лежал с закрытыми глазами, его лицо стало белым, как мел. Левая рука неестественно вывернулась, плечо было раздроблено ударом металла, а из глубокой рваной раны на боку толчками хлестала кровь. Дыхание парня было частым, поверхностным, со свистом.

— Лешка, напарник, очнись! Смотри на меня, слышишь?! — Дарьяна дрожащими, испачканными в грязи руками прижимала его голову к своей груди, слезы смешивались с дождем на её щеках. — Не смей закрывать глаза! Мама ждет тебя! Мы почти дома!

— Жгут! Аптечку из вездехода, живо! — рявкнул Семен, срывая с себя ремень и лихорадочно перетягивая плечо подростка выше раны, пока Игорь бежал к машине. — Держись, пацан, ты боец! Вытащим!

Через десять минут, наскоро затампонировав рану стерильными бинтами и вколов ударную дозу обезболивающего из запасов госрезерва, мужики бережно уложили едва дышащего Леху на мягкие мешки с зерном в кабине головного вездехода, укутав его во все сухие тулупы, какие нашлись.

— Бросаем прицепы? — хмуро спросил Игорь, глядя на застрявший в овраге «Кировец» с пшеницей.

— Ни за что, — ледяным, звенящим от ярости голосом отрезала Дарьяна. В её глазах снова вспыхнул хищный, таежный изумрудный свет. — Этот хлеб стоил крови моего напарника. Я его на себе дотащу, если придется. Заводите моторы. Гоним на пределе. Нам нужно довезти его до Натальи до темноты!

Последний рывок превратился в безумную гонку со смертью. Дарьяна, забыв об усталости, буквально впряглась рядом с вездеходами, вырывая технику из грязевых ловушек одной силой таежной ярости, а Семен вел колонну по памяти, выжимая из дизелей всё, на что они были способны.

Когда в вечерних сумерках из-за кедровой гривы наконец показались дымящиеся трубы родной Тоболки, мужики сигналили клаксонами на всю долину. Навстречу выбежала вся деревня, но радостные крики мгновенно сменились леденящим ужасом, когда Наталья увидела, как Семен и Игорь выносят из кабины вездехода окровавленного, безжизненно повисшего сына.

— Лешенька… сыночек мой… — глухой, полный материнского отчаяния крик Натальи эхом прокатился над затихающей тайгой, когда знахарка бросилась на колени в грязь перед сыном, прижимая свои светящиеся золотом ладони к его раздробленному плечу.

Техника и зерно были доставлены. Хлеб для новой жизни был спасен. Но теперь самой Наталье предстояла самая страшная битва в её жизни — битва за собственного сына.

Изба бабушки Глафиры этой ночью напоминала осажденную крепость, где главным врагом стала сама смерть. На улице лениво, монотонно шуршал весенний дождь, смывая остатки серого, ноздреватого снега с крыш, а внутри горницы стояла удушливая, напряженная жара. Русскую печь растопили так сильно, что от беленых кирпичей шел сухой, обжигающий жар.На широком дубовом столе, застеленном чистыми льняными простынями, лежал Леха. Его лицо казалось высеченным из белого воска, губы посинели, а грудная клетка едва заметно вздымалась под тяжелыми, свистящими вдохами. Удар лопнувшего стального троса оказался страшным: ключица и лопатка были раздроблены, а глубокая рваная рана на боку продолжала сочиться темной, венозной кровью, несмотря на тугие повязки.У стола, не отходя ни на шаг, работали трое: хирург Аркадий Львович, бабушка Глафира и Наталья.— Пульс нитевидный, давление критическое, — хрипло, срываясь от волнения, констатировал седой врач, аккуратно очищая края раны стерильными тампонами. — Осколки кости задели плечевую артерию, Наталья. Я не смогу зашить её в таких условиях без сосудистого хирурга и переливания крови. Он потерял слишком много. Вся надежда только на твой дар.Наталья не слышала его слов. Женщина стояла на коленях на деревянной скамье, придвинутой к столу, и держала обе обнаженные ладони прямо над разорванным плечом сына. Её волосы растрепались, по бледному, изможденному лицу градом катились слезы, смешиваясь с крупными каплями пота.— Лешенька… сыночек, держись, родной… — шептала она, задыхаясь от рыданий. — Не смей уходить. Я не отпущу тебя. Слышишь меня? Мама рядом!Ладони знахарки пылали. Это не было мягкое, ровное свечение, которым она лечила обморожения и даже принимала роды у Лены. Сегодня из рук Натальи рвался яростный, ослепительный, густой золотисто-изумрудный поток. Воздух вокруг стола вибрировал и пах летней грозой, молодой хвоей и парным молоком. Наталья буквально вгрызалась своим даром в изуродованную плоть, заставляя раздробленные кости срастаться, а разорванную артерию — затягиваться живой тканью.— Не рви себя так, Наташенька! Сгоришь! — властно прикрикнула бабушка Глафира, поднося к губам знахарки глиняную кружку с дымящимся отваром. — Пей! И землю держи, через ноги держи, не из сердца силу рви!Наталья жадно глотнула горький настой, не отрывая светящихся рук от тела сына. Её трясло, судороги сводили пальцы, но она упрямо продолжала вливать жизнь в бледное тело подростка.В сенях, за закрытой дверью горницы, стояла гнетущая тишина. Там, прислонившись плечом к бревенчатой стене, замер Семен. Пограничник снял мокрый, испачканный в грязи бушлат, оставшись в черной водолазке. Его суровое лицо было непроницаемым, но желваки на скулах ходили ходуном. Игорь и дядя Федор молча сидели на лавке у двери, опустив головы. Вся деревня не спала — в окнах соседних изб горели огни, люди ждали вестей.А в самом темном углу сеней, сжавшись в комок на старом сундуке, сидела Дарьяна.Она не сняла мокрую куртку. Её руки, все в ссадинах и черной тракторной мазуте, мелко, неуправляемо дрожали. Долгая, изнурительная зима, бесконечные бои с бандой Креста, ледяная переправа, ответственность за сотню чужих жизней, а теперь — эта страшная кровь Лехи, который пошел за ней в поход... Внутренняя броня железного лидера, которую Дарьяна носила все эти месяцы, вдруг треснула и рассыпалась в прах.Девушка зажала рот ладонью, пытаясь сдержать рвущийся наружу крик, но из груди вырвался глухой, надрывный всхлип. Она задыхалась. Ей казалось, что стены сеней смыкаются вокруг неё, что тяжесть этого нового, жестокого мира раздавила её окончательно.— Это я… это я виновата… — прошептала она, зажмурившись и с силой ударяя кулаками по своим коленям. — Я потащила его туда… Я заставила его лезть на этот овраг… Если он умрет… я не выживу. Не смогу…Игорь и дядя Федор растерянно переглянулись, не зная, как подступиться к этой сильной девушке, которая вчера в одиночку ворочала многотонные трактора, а сейчас плакала как потерянный ребенок.Семен молча кивнул мужчинам, приказывая им выйти на крыльцо. Когда дверь за ними тихо закрылась, офицер медленно подошел к сундуку. Он не стал говорить громких, казенных слов. Он просто опустился на колени прямо перед Дарьяной на холодный деревянный пол и мягко, но настойчиво перехватил её трясущиеся, испачканные в грязи ладони своими большими, теплыми руками.— Посмотри на меня, Даша, — тихо, глухо произнес Семен. В его обычно ледяном, командирском голосе сейчас звучала такая глубокая, обволакивающая нежность и тревога, что Дарьяна вздрогнула и подняла на него полные слез глаза.— Семен… он там умирает… — всхлипнула она, пытаясь вырвать руки, но пограничник держал крепко, надежно, словно якорь в шторм. — Я не уберегла его. Я же обещала ему, что буду его щитом! Я обещала Наталье!— Тихо, тихо, девочка… выдохни, — Семен придвинулся ближе, убирая своей загрубевшей ладонью мокрую прядь волос с её заплаканного лица. Его серые глаза смотрели на неё с таким искренним, бережным теплом, какого Дарьяна не видела ни от одного мужчины за всю свою жизнь. — Ты не бог, Даша. И ты не железная. Ты вытащила из ледяного ада сотню человек. Ты спасла Леху в той мертвой больнице, ты дала ему шанс жить, научила его быть мужчиной. Это был несчастный случай. Лопнул металл, а не твоя защита.— Мне так тяжело, Семен… — Дарьяна вдруг сломалась окончательно, уткнувшись лбом в его широкое, надежное плечо. Её трясло в рыданиях, вся накопившаяся за месяцы боль выходила наружу горькими, обжигающими слезами. — Я больше не могу быть сильной. Я просто хочу, чтобы это всё кончилось…Семен на секунду замер, а затем бережно, очень осторожно обнял девушку за плечи, прижимая её к себе и укрывая своим теплом от всего остального мира. Он чувствовал, как колотится её сердце, чувствовал её хрупкость за всей этой пугающей, таежной силой. За эти месяцы совместных походов и боев эта упрямая, смелая девушка стала для сурового офицера самым дорогим человеком на земле, но только сейчас, держа её в своих руках, он до конца осознал, насколько глубока его привязанность.— Я рядом, Даша, — тихо шептал он, поглаживая её по спине. — Слышишь? Теперь я твой щит. Тебе не нужно нести весь этот мир на одних своих плечах. Мы разделим эту ношу. Лешка выкарабкается, он крепкий парень, и мать у него — настоящая чародейка. А ты просто поплачь. Я никому не скажу. Я здесь.Дарьяна постепенно затихала, вдыхая родной, спокойный запах махорки, сосновой смолы и мужского тепла, исходивший от него. Истерика отступала, уступая место тихому, очищающему покою. Она подняла голову, посмотрела в его близкие, добрые серые глаза и впервые за эту страшную ночь слабо, благодарно кивнула.В этот самый миг дверь горницы тихонько приоткрылась. На порог вышла смертельно уставшая, бледная до прозрачности, но счастливо улыбающаяся бабушка Глафира.— Ну, чего притихли в сенях? — певуче, с легкой, теплой хитринкой в голосе спросила старица, взглянув на Семена, который всё еще бережно придерживал Дарьяну за плечи. — Отвоевали парня. Наташенька кость срастила и жилу запечатала. Спит Лешенька теперь, дышит ровно, чисто. А Наташу мы с Аркадием Львовичем на лежанку уложили, отпаиваем травами — выложилась она до донышка, но к утру отойдет.Дарьяна судорожно, всей грудью вздохнула, чувствуя, как с плеч свалилась каменная плита. Семен облегченно выдохнул и мягко, ободряюще сжал её руку, прежде чем подняться на ноги.— Слава богу… — прошептала девушка, вытирая слезы рукавом. — Спасибо, бабушка.— Идите-ка вы оба спать, защитники, — ласково сказала Глафира, закрывая дверь в горницу. — Утро вечера мудренее. Завтра будем трактора ваши мыть да к посевной готовиться. Жизнь продолжается, Дарьюшка. И, видать, не зря мы её отстояли.Когда Семен помог Дарьяне подняться и проводил её до крыльца соседней избы, где ей отвели комнату, весенний дождь на улице уже закончился. Над темными вершинами таежных кедров пробивалась чистая, яркая весенняя луна. Леха был спасен, хлеб для деревни добыт, а между двумя лидерами новой общины протянулась тонкая, но невероятно прочная нить взаимного доверия и тихого, зарождающегося чувства.