А поздним вечером пятого дня, когда уставшая от игр Варенька мирно спала на печи в обнимку с серым котенком Алины, в горнице снова собрались лидеры общины: Дарьяна, Семен, Игорь, Леха и бабушка Глафира. На столе лежала большая карта области, испещренная пометками, — живая, исчерченная вдоль и поперек, она походила на поле невидимой битвы.

— Нам нужно смотреть правде в глаза, — жестко нарушил тишину Семен, постукивая карандашом по точке, где еще недавно стояла Березовка. — Крест вылез из города. Запасы промзоны и окраин мегаполиса за зиму они прожрали. Теперь банда пошла по деревням и совхозам, выгребая зерно и скотину. От Березовки до нас — всего сорок километров по прямой. Рано или поздно их разведка наткнется на следы наших гусеничных вездеходов или на вспаханные тракторами поля.

— Они придут, — твердо подтвердил Игорь, сжимая на коленях свои мощные кулаки. В глазах спецназовца горела холодная ярость за сожженные дома и погибших мирных людей. — Но здесь вам не беззащитная Березовка с вилами. У нас сто сорок человек, из них сорок крепких мужиков, оружие госрезерва, два вездехода, пулеметы и четверо измененных. Мы превратим подступы к Тоболке в такой укрепрайон, что они зубы обломают.

— Нельзя ждать их здесь, у наших домов, — вдруг тихо, но с пугающей, ледяной решимостью произнесла Дарьяна. Все за столом мгновенно повернулись к ней. В тусклом свете лампы ее глаза блеснули тем самым глубоким, таежным зеленым светом. — Здесь Варенька. Здесь маленький Матвей, Аня, Егорка, старики и женщины. Если бой дойдет до околицы Тоболки, хоть одна шальная пуля может задеть детей. Я этого не допущу.

Бабушка Глафира медленно кивнула, подтверждая правоту внучки:

— Верно говоришь, Дарьюшка. Зверя на порог избы пускать нельзя. Его в лесу бить надо, на дальних тропах, где сама Тайга нам подмогой станет.

Дарьяна перевела взгляд на Леху:

— Напарник, завтра с утра выходим в лес вместе с дядей Федором и Семеном. Нам нужно проложить дальний рубеж обороны в пятнадцати километрах к югу, у Большого оврага. Ты посмотришь все дороги и нити. А мы с тобой, Семен, подготовим Кресту такую встречу, после которой в этих лесах больше никогда не прольется кровь невинных.

Семен посмотрел на девушку, затем перевел взгляд на мирно спящую на печи Вареньку, и на его суровом лице отразилась абсолютная, непоколебимая уверенность.

— Принято, Даша, — глухо сказал пограничник. — Начинаем готовить большой капкан. За Березовку и за наших детей они заплатят сполна.

Глава 22.

Июнь в Сибири наступил внезапно — так, будто кто-то разом распахнул невидимую дверь в раскаленную печь, и на землю обрушился густой, тяжелый зной. Тайга зазеленела так буйно и жадно, словно пыталась за одно короткое лето отвоевать у человека всё, что он забрал у неё за столетия: каждую вырубку, каждую гарь, каждый отнятый у неё метр. Травы вымахали по пояс — сочные, дурманящие, — воздух звенел от гудения комаров и пчел, а над колхозными полями Тоболки, обласканными ярким солнцем, ровным изумрудным морем колыхалась набирающая силу пшеница, и каждый её колос жадно тянулся к свету.

Но пока в деревне кипела мирная, созидательная жизнь, в ста пятидесяти километрах к югу, среди раскаленного бетона мертвого мегаполиса, затаилась черная, ядовитая гроза.

Семен, Игорь и Леха лежали на крыше полуразрушенной девятиэтажки на самой окраине города, прижавшись к горячему, потрескавшемуся рубероиду. Они ушли в глубокую разведку трое суток назад — тайными звериными тропами, которые безошибочно прокладывал Леха, словно лес сам нашептывал ему дорогу. Дарьяна рвалась идти с ними, но Семен впервые проявил жесткую, непреклонную командирскую волю, настояв, чтобы она осталась в Тоболке — охранять общину и маленькую Вареньку, которая ещё не отпускала новую маму от себя ни на шаг.

— Смотри, командир, — глухо прошептал Игорь, передавая Семену мощный полевой бинокль. Лицо спецназовца потемнело от сдерживаемой ярости, шрам над бровью побелел. — Они там целый муравейник развели.

Семен прильнул к окулярам. В полукилометре от них раскинулась огромная территория бывшей грузовой автобазы, обнесенная высоким бетонным забором с колючей проволокой. Природа уже вовсю пожирала город: сквозь трещины в асфальте пробивались молодые березки и репейник, но на самой базе всё было вытоптано до черной пыли — ни травинки, ни былинки, будто сама земля здесь отказывалась родить.

Там копошились люди. Много людей — не меньше двух сотен. Вооруженные до зубов, одетые в разномастный камуфляж и грязные гражданские тряпки, они грузили в кузова армейских «Уралов» и «КамАЗов» ящики с патронами, бочки с топливом и мешки с награбленным по деревням зерном. По периметру базы на вышках стояли пулеметные расчеты, а у главных ворот на привязи рвались с цепей огромные, одичавшие кавказские овчарки.

Но внимание Семена приковала группа людей в центре двора, у расстеленной на капоте внедорожника огромной карты области.

В центре стоял человек, от одного вида которого даже через линзы бинокля по спине пограничника пробежал ледяной холод. Высокий, худой, с мертвенно-бледным, хищным лицом и глубоко посаженными черными глазами. Несмотря на июньскую жару, на нем был накинут длинный черный кожаный плащ. Крест. Рядом с ним суетились несколько человек, среди которых Семен узнал того самого Быстрого парня, сбежавшего зимой из-под оврага, а также крупную рыжеволосую женщину, на кончиках пальцев которой даже при дневном свете плясали едва заметные язычки пламени.

— Леха, как ты? — тихо спросил Семен, не отрываясь от бинокля, но заметив, что подросток рядом с ним мелко дрожит.

Леха сидел, обхватив голову руками и плотно зажмурив глаза. Лицо парня покрылось испариной, а из правой ноздри тонкой ниточкой тянулась кровь.

— Давит, Семен… очень сильно давит, — прохрипел подросток, судорожно глотая воздух. — От этого в черном плаще такая чернота идет, как от лесной гари. Она липкая, тяжелая… Он людей вокруг себя как на невидимых цепях держит. Они его боятся до смерти, но идут за ним, потому что он им в головы лезет. И… Семен, я вижу их нитку. Они не на запад и не на восток смотрят. Они карту на север развернули. Они уже прочесали совхоз «Заря», нашли следы наших тракторов и вездеходов. Они идут по нашему следу.

Семен медленно опустил бинокль. Его серые глаза стали жесткими, как кремень.

— Когда выходят?

— Завтра на рассвете, — выдохнул Леха, вытирая кровь рукавом. — У них три грузовика с пехотой, два бензовоза, бронетранспортер без башни, который они на военном заводе вскрыли, и десяток мотоциклов с колясками. Их больше ста пятидесяти человек. И пятеро измененных. Если они дойдут до Тоболки… там камня на камне не останется, как в Березовке.

— Не дойдут, — жестко отрезал Игорь, перехватывая свой пулемет. — Сваливаем отсюда, командир. У нас есть двое суток форы, пока их тяжелая техника будет ползти по размытым лесным просекам. Надо поднимать деревню.

Возвращение разведчиков в Тоболку прозвучало для деревни как сигнал тревоги — резкий, безошибочный, пронзительный. Семен, Игорь и Леха вылетели из леса на околицу на взмыленных, загнанных лошадях, которых оставили в тайнике на полпути: так было быстрее и тише, чем на вездеходах, и сейчас каждый удар копыт отдавался в тишине, как тревожный набат.

На крыльце дома бабушки Глафиры их уже ждала Дарьяна. Увидев почерневшие от пыли и напряжения лица мужчин, а рядом с ними изможденного Леху, которого тут же бросилась обнимать перепуганная Наталья, девушка всё поняла без слов. Она мягко передала Вареньку на руки подошедшей Ирине и спустилась со ступеней — медленно, словно оттягивая мгновение, когда придется услышать худшее.

— Сколько? — тихо спросила Дарьяна, глядя прямо в глаза Семену.

— Около ста шестидесяти стволов, бронетранспортер, грузовики и пятеро измененных во главе с самим Крестом, — без утайки ответил пограничник, снимая пыльную кепку. — Они идут по нашим следам от совхоза «Заря». Будут здесь через три-четыре дня. Нам нужно уводить женщин и детей в глубь тайги, на дальние заимки дяди Федора, а самим принимать бой здесь.