Каждый этот детский всхлип острым ножом полосовал сердце Дарьяны. Девушка бережно покачивала малышку, прижимаясь щекой к ее мягким светлым волосам, от которых все еще едва уловимо пахло горьким дымом пожарища. И где-то глубоко внутри, рядом с суровой силой таежного воина, просыпалось нечто огромное, нежное и неукротимое — материнская любовь, не знающая крови, но спаянная клятвой, данной умирающей женщине в кустах дикой смородины.
— Даша, попей горячего, ты со вчерашнего утра маковой росинки во рту не держала, — негромко позвала Наталья, подсаживаясь рядом с эмалированной кружкой дымящегося травяного отвара. Знахарка сама выглядела изможденной до предела: после спасения пятерых тяжелораненых мужиков Березовки ее руки слегка дрожали, а под глазами залегли темные тени.
— Спасибо, Наташ, — тихо ответила Дарьяна, осторожно принимая кружку одной рукой, чтобы не разбудить девочку. — Как там мужики? Дед Степан как?
— Жить будут все, — мягко, устало улыбнулась Наталья. — Аркадий Львович осколки извлек, а я раны затянула. Спят сейчас в соседней кибитке, Игорь за ними присматривает. А вот за малышку эту… душа болит. Три годика всего, а такое пережила. Не замкнулась бы в себе.
— Не замкнется, — твердо, но шепотом произнесла Дарьяна, глядя на бледное личико Вареньки. — Мы не дадим. Бабушка Глафира травами отпоит, Аня с Егоркой растормошат, отогреют. Теперь она моя. Навсегда.К утру два гусеничных вездехода, урча и лязгая траками, въехали на знакомую улицу Тоболки — и деревня встретила их совсем не так, как в прошлые разы. Не было ни громких криков радости, ни праздничного шума, ни суетливой беготни у околицы. Люди выходили из изб молча, по одному, с суровыми, словно постаревшими лицами, в которых читались глубокое сострадание и тихая, сдерживаемая боль. Весть о трагедии Березовки уже разлетелась по дворам, обожгла каждый дом, и каждый житель — от седого дяди Фёдора до вчерашних городских беженцев — понимал, какую страшную цену заплатили соседи за жестокость нового мира.
Едва головной ГАЗ-71 замер у дома бабушки Глафиры, двери кибиток распахнулись. Женщины Тоболки во главе с Ириной и Спиридоновной, молча, без лишних расспросов и пустых слов, бросились принимать из рук бойцов измождённых, перепачканных сажей березовских баб и ребятишек.
— Сюда, родные мои, в баньку прямо и идите, она с раннего утра натоплена! — приговаривала Ирина, утирая слёзы и обнимая сразу двоих перепуганных мальчишек. — Всё у нас есть: и одежда чистая, и суп горячий, и места всем хватит! Не плачьте, милые, отплакались уже…
Дарьяна спустилась с брони последней, бережно держа на руках завёрнутую в бушлат Вареньку. На крыльце своей избы её уже ждала бабушка Глафира. Старица, едва взглянув на внучку и на маленькую светловолосую головку, прижавшуюся к её груди, всё поняла без единого слова. В её ясных глазах мелькнула глубокая, вековая скорбь — и одновременно светлое, тихое принятие того, что случилось и чему теперь предстоит быть.
— Сиротинушка… — тихо прошептала Глафира, отступая в сторону и широко распахивая дверь в тёплую горницу, пахнущую свежим хлебом и сушёной мятой. — Заноси её в дом, Дарьюшка. На печку положим, на мягкую перину. Теперь у нашей избы новая хозяйка будет.
Внутри горницы было светло и по-домашнему уютно. Варенька, почувствовав сухое тепло и отсутствие тряски, наконец открыла свои большие голубые глаза. Девочка испуганно осмотрела незнакомые бревенчатые стены, перевела взгляд на добрую, морщинистую старицу — и снова крепко вцепилась ручками в шею Дарьяны, пряча лицо у неё на плече.
— Тётя… а где мама? — тоненьким, дрожащим голоском спросила малышка, и у Дарьяны внутри снова всё оборвалось. — Мама сказала, она за мной придёт…
Дарьяна опустилась на широкую деревянную лавку у печи, прижимая девочку к себе так крепко, как только могла, изо всех сил стараясь сдержать подступившие к горлу слёзы. Она посмотрела в глаза Вареньке с такой бесконечной нежностью и силой, что ребёнок невольно затих.
— Варенька, послушай меня, солнышко, — тихо, певуче заговорила Дарьяна, невольно повторяя интонации бабушки Глафиры. — Мама твоя ушла далеко-далеко, на небо, к светлым звёздам. Она очень сильно тебя любила, больше жизни любила. И она попросила меня, чтобы я теперь стала твоей новой мамой. Чтобы я берегла тебя, сказки тебе на ночь рассказывала и никогда никому не отдавала. Ты разрешишь мне стать твоей мамой, Варенька?
Малышка долго молчала. Её маленькие губки подрагивали, по пухлым щечкам катились слёзы. Наконец она подняла крошечную ручку, осторожно коснулась щеки Дарьяны и тихо, едва слышно прошептала:
— Мама… не уходи от меня. Я боюсь…
— Никогда не уйду, доченька. Никуда не уйду, — выдохнула Дарьяна, закрывая глаза и целуя светлую макушку девочки. В этот миг внутри неё словно замкнулся последний круг её предназначения. Она больше не была просто девушкой, бежавшей из умирающего города. Она стала матерью.
Следующие несколько дней в доме бабушки Глафиры прошли в тихих, трогательных хлопотах — тех самых, что неспешно и бережно вылечивают израненную детскую душу лучше всяких лекарств. Весь первый день Варенька не отходила от Дарьяны ни на шаг, словно искала в ней спасение от всего мира, — даже спала только в обнимку, вздрагивая от каждого громкого звука за окном и впиваясь пальчиками в её руку. Но тепло живой, шумной деревни, её добродушный гомон и запах хлеба делали свое дело: страх в малышке понемногу отступал, отогревался, таял, как весенний лёд на солнце.
На третье утро в горницу осторожно заглянули Аня и Егорка, а следом за ними, весело стуча когтями по деревянному полу, ввалились двое огромных, лохматых псов — Граф и Найда.
— Варя, смотри, кто к тебе пришел! — шепотом позвала Аня, садясь на корточки перед лавкой. — Это Граф и Найда. Мы их зимой в городе нашли, когда они совсем крошечные были, дрожали на морозе. Они добрые, они тебя защищать будут!
Варенька, сидевшая на коленях у Дарьяны с кружкой теплого молока, с интересом вытянула шейку. Огромный овчар Граф, словно понимая, что перед ним совсем маленький и напуганный человечек, медленно, осторожно подошел к лавке, положил тяжелую лохматую голову прямо на коленки девочки и тихо, умильно вздохнул, глядя на нее преданными золотистыми глазами — так, будто всю жизнь ждал именно этой встречи.
Малышка замерла на секунду, боясь спугнуть чудо, а затем робко протянула крошечную ладошку и погладила собаку по теплому мягкому уху. Граф радостно застучал пушистым хвостом по половицам, обдавая девочку легким ветерком, — и на бледном личике Вареньки впервые за эти страшные дни расцвела робкая, звонкая, по-настоящему детская улыбка, светлая, как первый луч после долгой непогоды.
— Собачка! Большая! — звонко засмеялась Варенька, обнимая пса за толстую шею.
В дверях горницы в этот момент появился Семен. Офицер пришел забрать свой бушлат и заодно занес охапку сухих березовых поленьев для печи. Увидев смеющуюся Вареньку, обнимающую огромного пса, и сияющую, счастливую Дарьяну рядом, суровый пограничник замер на пороге. Его жесткое, обветренное лицо вдруг разгладилось, словно отступила вся тяжесть долгих лет, а в серых глазах засветилась такая глубокая, невысказанная нежность, что бабушка Глафира, стоявшая у стола с тестом, лишь тихо и одобрительно усмехнулась себе под нос.
— Ну, привет, стрекоза, — глухо, но невероятно тепло произнес Семен, аккуратно складывая дрова у печки и присаживаясь на корточки рядом с девочкой. — Вижу, охрану ты себе уже выбрала серьезную. А меня в друзья возьмешь? Я, знаешь, какие свистульки из ивовой коры вырезать умею — заслушаешься!
Варенька с любопытством посмотрела на большого, сильного дядю с добрыми глазами, перевела взгляд на Дарьяну, словно спрашивая разрешения, и, увидев её теплый кивок, важно протянула Семену свою маленькую ручку:
— Возьму. Только свистульку большую сделай. Чтобы Графу слышно было.
— Будет сделано, командир, — серьезно ответил Семен, бережно пожимая крошечные пальчики и ловя благодарный, лучистый взгляд Дарьяны. В эту минуту он окончательно понял: ради смеха этой девочки и ради спокойствия женщины, сидевшей рядом, он готов свернуть горы.Но за пределами уютной избы жизнь не стояла на месте — она бурлила, напирала, требовала своего. Тоболка приняла всех двадцать восемь спасенных из Березовки, и население общины разом подскочило почти до ста сорока человек. Свободных изб больше не осталось: люди жили по две-три семьи в доме, теснились, делили кров и хлеб, но никто не роптал — слишком свежа была память о том, от чего они бежали. Мужики под руководством Олега и дяди Федора с удвоенной энергией принялись рубить лес для новых срубов — стук топоров не смолкал от рассвета до заката, а директор Виктор Петрович с учителями приняли в сельскую школу еще семерых березовских ребятишек, и в классах стало шумно и тесно, как в добрые прежние времена.
