— Вчера на рассвете… они приехали на грузовиках и мотоциклах, — парень затрясся в рыданиях, и из его глаз по черным от копоти щекам покатились светлые дорожки. — Мародеры… Злые, страшные такие, со шрамами, с автоматами… У нас деревня маленькая была, мирная, всего двадцать дворов. Мы думали, вирус прошел, жить начали, огороды копали… А они налетели как саранча!

Митька зашелся в тяжелом, надрывном кашле, прижимая руку к груди, которую продолжала согревать Наталья.

— Мужиков наших, кто с вилами да с дедовскими ружьями вышел, сразу перестреляли… Дома подожгли, зерно всё и скотину в грузовики погрузили и уехали на юг, к тракту! А в Березовке… там в погребе старой школы бабы и дети спрятались, человек двадцать пять! И раненых наших мужиков много, кровью истекают! У нас ни лекарств, ни врачей, ни еды не осталось — всё сгорело дотла! Дед Степан сказал мне бежать на север, искать Тоболку, говорил, тут люди живут… Я сутки через бурелом бежал, без остановки… Помогите! Они же не доживут до завтра, там малыши совсем крошечные, раненые кричат от боли…

Над лужайкой повисла звенящая, страшная тишина. Все жители Тоболки, стоявшие плотным кольцом вокруг раненого вестника, замерли, будто окаменели. У Ирины и Спиридоновны по щекам текли слезы. Алина прижалась к плечу Дениса, закрыв рот ладонью от ужаса. Праздник закончился, сменившись ледяным дыханием суровой реальности нового мира.

Дарьяна подняла взгляд на Семена, затем посмотрела на Игоря, Олега и бабушку Глафиру. В её зеленых глазах снова зажглась та самая древняя, неукротимая таежная ярость, которую она прятала всю весну.

— Уехали на юг, говоришь… — тихо, с леденящей душу усмешкой процедил Семен, переглядываясь с Игорем. Почерк был слишком знакомым. Банда Креста проснулась после зимы и добралась уже до деревень, значит в городе ничего не осталось для них интересного.

— Мы не можем оставить их там, — твердо, так, что услышала вся деревня, произнесла Дарьяна, поднимаясь на ноги и расправляя плечи. — Там дети и раненые. Если мы бросим их в беде — грош цена нашему хлебу и нашей новой жизни.

— Собираемся! — рявкнул Семен, поворачиваясь к мужикам. Весь его спокойный, расслабленный вид исчез за секунду. — Игорь, Олег, Костя, Денис — заводим оба вездехода ГАЗ-71! Наташа, Аркадий Львович, готовьте все медицинские сумки, бинты, шины и запас еды. Леха — ты на броню, будешь вести нас по самой короткой нити через Большой овраг! Выступаем через полчаса!

Бабушка Глафира подошла к внучке, перекрестила её и тихо, весомо произнесла:

— Идите, кровиночки. Спасайте людей. А я тут с женщинами избы свободные приготовлю и бани истоплю. Привозите всех в Тоболку. Наша земля большая, всем места хватит.

Через тридцать минут мирная майская тишина деревни снова взорвалась басовитым ревом дизельных моторов. Две гусеничные машины, загруженные медикаментами, едой, вооруженными бойцами и двумя врачами, рванули на юг, оставляя за собой клубы пыли и цветущую черемуху. Впереди лежали сорок километров лесного бездорожья, дымящиеся руины чужой деревни и новая битва за право оставаться людьми в этом жестоком, но живом мире.Запах смерти ударил в лицо за три километра до деревни. Сначала это была едва уловимая горечь паленого дерева, смешанная с весенней сыростью тайги, — но с каждым метром, что гусеничные вездеходы продавливали лесную грязь, воздух становился гуще, тяжелее и страшнее. К запаху дыма примешивался удушливый, тошнотворный смрад сгоревшей скотины, расплавленного пластика и застарелой, запекшейся на весеннем солнце крови. Он оседал в горле, лип к нёбу, забивался в лёгкие, и от него не было спасения — ни отвернуться, ни вдохнуть поглубже.

Когда два вездехода ГАЗ-71, натужно рыча дизелями, вырвались из плотной стены кедров на широкий пригорок, где еще недавно мирно стояла Березовка, в кабине головного тягача повисла гробовая, парализующая тишина. Никто не решался произнести первое слово — казалось, любой звук осквернит то, что открылось впереди.

Деревни больше не было. На месте двадцати добротных сибирских дворов чернели обугленные скелеты срубов, из которых всё еще тянулись вверх тонкие, ядовитые струйки сизого дыма. Печные трубы торчали над пепелищем словно надгробные кресты — единственное, что уцелело, единственное, что ещё указывало, где стояли дома, где жили люди. Посреди главной деревенской улицы, у разбитого колодца, валялись перевернутые телеги, разбросанная домашняя утварь и тела. Над черными руинами с хриплым, торжествующим карканьем кружили огромные стаи воронья, и их тени скользили по пеплу, как иная, живая и голодная, смерть.

— Господи боже… — выдохнул Олег, вцепившись побелевшими пальцами в железный поручень брони. — Да что же это за нелюди… Зачем жечь-то было?!

Семен медленно, с ледяной яростью передернул затвор автомата. Его серые глаза сузились до узких щелок, а желваки на скулах заходили ходуном.

— Это почерк Креста, — глухо процедил пограничник. — Он не просто грабит. Он запугивает. Выжигает землю, чтобы никто не смел поднимать голову. Игорь, Костя, Денис — рассредоточиться! Проверить периметр и лесную опушку, вдруг засаду оставили. Аркадий Львович, Наташа — приготовьте сумки, по моей команде к школе. Леха, остаешься с врачами, следишь за сектором.

Митька, сидевший на броне рядом с Дарьяной, крупно задрожал. Увидев черные руины своего дома, подросток зажал рот руками, но из груди всё равно вырвался глухой, звериный вой. Слезы мгновенно прочертили светлые дорожки на его закопченном лице — две блестящие полосы среди сажи, как последние следы чего-то живого.

— Вон там… школа… — всхлипнул он, указывая трясущимся пальцем на край деревни, где среди почерневших тополей чудом уцелел каменный фундамент и обгоревшие кирпичные стены старого здания. — Там погреб глубокий, под кладовой… Дед Степан там людей закрыл!

Дарьяна спрыгнула с вездехода первой. Внутри неё не осталось ни капли вчерашней майской безмятежности — только тяжелая, гулкая, каменная ярость, от которой звенело в ушах. Вместе с Семеном и Митькой она бегом бросилась к развалинам школы, стараясь не смотреть на растерзанные тела мужиков, лежавших у околицы с простыми вилами и двустволками в окоченевших руках, — на тех, кто до последнего пытался защитить свой мир тем, что было под рукой.

Доступ к погребу оказался завален обрушившимися горящими балками перекрытия, которые еще тлели и дымили, исходя едким жаром. Обычным людям пришлось бы разбирать этот завал часами, обжигая руки и задыхаясь от дыма. Дарьяна даже не стала звать на помощь. В её глазах снова вспыхнул ядовитый, таежный зеленый огонь. Схватившись голыми руками за раскаленное, дымящееся бревно толщиной в два обхвата, она с глухим рыком подняла его и отшвырнула в сторону, следом раскидав обугленные доски и кирпичи, словно картонные коробки. Завал рассыпался, как трухлявый пень под ударом топора.

Под завалом открылась тяжелая дубовая крышка лаза. Дарьяна рванула железное кольцо, срывая его с заклинивших петель.

Из черной, душной глубины подвала тут же донесся сдавленный женский визг и испуганный детский плач.

— Не стреляйте! Не убивайте нас, пожалуйста! — закричал из темноты надрывный, срывающийся старческий голос. — Здесь только бабы и дети! Забирайте всё, только детей не трогайте!

— Дед Степан! Это я, Митька! — заорал подросток, падая на колени у самого края лаза. — Я привел помощь! Это свои, из Тоболки! Выходите!

Через секунду из темноты погреба начали выбираться люди. Это было страшное, душераздирающее зрелище. Серые от пепла, перемазанные сажей женщины выталкивали на свет перепуганных, плачущих малышей, прикрывая их ладонями, словно от удара. Люди задыхались от недостатка воздуха в заваленном подвале, жадно хватали ртами весенний ветер, у многих были обожжены руки и лица. Следом мужики Семена помогли поднять наверх пятерых тяжелораненых деревенских мужчин — окровавленных, стонущих от адской боли, перемотанных грязными тряпками.

— Наташа! Аркадий Львович! Сюда! — крикнула Дарьяна, подхватывая на руки изможденную девочку лет пяти, которая цеплялась за её шею с такой силой, словно боялась утонуть.