А вечером в самом большом доме деревни — у бабушки Глафиры, чья изба славилась своей просторной горницей, — накрыли общий стол. Сдвинули вместе три тяжелых дубовых стола, застелили их чистыми, пахнущими морозом льняными скатертями. Местные хозяйки принесли из погребов соленых груздей, моченую бруснику, квашеную капусту, наварили чугуны рассыпчатой картошки и напекли целые горы пышных пирогов с черемухой и рыбным фаршем. Горожане выставили на стол банки тушенки и сгущенки из госрезерва — в качестве честного вклада в общий котел.

В горнице стоял густой, теплый гул голосов, звон кружек и детский смех. Аня, Егорка и деревенские ребятишки мгновенно спелись, устроив возню у печи вокруг подросших овчарят Графа и Найды, которых деревенские псы приняли в свою стаю после короткого, делового обнюхивания. Три серых котенка Алины перекочевали в старую пуховую шапку на печной лежанке, где мирно мурлыкали, согретые сухим печным духом. Денис, сидевший за столом напротив Алины, то и дело подкладывал ей на тарелку лучшие куски пирога, ловя на себе добродушные, понимающие взгляды Семена и Игоря.

Бабушка Глафира сидела во главе стола, но её ясные, глубокие глаза не были устремлены на угощения. Она внимательно, по-хозяйски изучала каждого, кого привела её внучка, словно читала в них что-то одно ей ведомое.

Когда за столом чуть поутихло, старица поднялась, опираясь сухонькой ладонью о край столешницы, и посмотрела на Семена и Игоря.

— Благодарю вас, сынки, — тихо, певуче, но так, что услышали в самом дальнем углу горницы, произнесла Глафира. — Вижу я, какую силу вы в себе несете. Тяжелую силу, железную. Вы эту стаю сквозь белую смерть провели, не дали волкам да лихим людям растерзать. Теперь в Тоболке наша земля под надежным щитом будет. Дядя Федор и наши охотники завтра же с вами по просекам пройдут, покажут все звериные тропы и заимки. А как снег сойдет — всем миром новые избы рубить станем. Лесу кругом — на сто деревень хватит.

Семен, суровый пограничник, привыкший лишь к сухому военному уставу, вдруг растерялся под этим мудрым, пронзительным взглядом. Он встал, прижал руку к груди и низко, с искренним почтением поклонился старице:

— Спасибо за приют, мать. Пока мы с Игорем живы, ни одна городская тварь к вашей деревне на пушечный выстрел не подойдет. Слово офицера.

Затем Глафира перевела взгляд на Леху. Подросток смущенно потупился, ковыряя вилкой пирог.

— А ты, Лешенька, — ласково улыбнулась бабушка, — у нас главным по лесным дорогам будешь. В тайге без чутья — как без глаз. Будешь с охотниками ходить, звериные тропы учить. Твоя золотая нитка здесь еще ярче засветится, потому что земля тут не отравленная.

Но дольше всего старица задержала взгляд на Наталье. Знахарка сидела рядом с Дарьяной, скромно сложив руки на коленях. Глафира медленно подошла к ней, положила свои теплые, морщинистые ладони поверх рук Натальи и прикрыла глаза. По горнице пробежал легкий, едва уловимый ветерок, пахнущий свежей мятой и весенним березовым соком.

— Вот и напарница мне пришла… — прошептала Глафира, открывая глаза, в которых светилась глубокая радость. — Слышу твой корень, Наташенька. Живой он у тебя, чистый, как родник лесной. С завтрашнего дня ко мне в избу ходить будешь. Буду учить тебя травы таежные читать, заговоры старые передам. Скоро нам твои руки ой как понадобятся.

Она кивнула в сторону беременной Лены, которая сидела рядом с Игорем, счастливо улыбаясь и гладя свой большой живот. Срок подходил.Следующие три недели пролетели в Тоболке как один короткий, но до краёв наполненный смыслом день. Февраль выдался снежным и на удивление мягким: метели шли сытые, неторопливые, а по утрам небо очищалось до такой прозрачной синевы, что казалось — до него можно дотянуться рукой. Деревня жила в удивительной, почти невероятной гармонии, словно сама земля, уставшая от разрухи, прикрыла людей своим тёплым крылом. В бывшем сельсовете Виктор Петрович и учителя с утра до обеда вели уроки для пятнадцати ребятишек: шелестели страницы спасённых учебников, скрипели мелки по старой, вытертой до блеска доске, и в этой нехитрой музыке было больше надежды, чем в любом гимне. Семён, Игорь, Олег и деревенские охотники готовили брёвна на делянке, складывая их в высокие, ровные штабеля, чтобы к весне, когда сойдёт снег и земля оттает, начать ставить новые срубы — один за другим, дом за домом. Спиридоновна и Ирина наладили в одной из изб настоящую швейную мастерскую, где с утра до вечера стрекотала спасённая машинка «Подольск», перешивая городские ткани — тонкие, неуместные здесь, как воспоминание о прежней жизни, — в удобную, прочную таёжную одежду.

А в самом конце февраля, когда за окнами завыла последняя, прощальная зимняя метель, будто пытаясь напоследок выстудить деревню до костей, в избе бабушки Глафиры зажглись все лампы и свечи. У Лены, жены спецназовца Игоря, начались роды.

Это были тяжёлые, изнурительные часы, растянувшиеся в бесконечную ночь. В горнице стояла удушливая, напряжённая тишина, нарушаемая лишь треском поленьев в русской печи, шипением кипящей в чугунах воды да сдавленными, мучительными стонами молодой женщины. На крыльце, в ледяных сенях, словно запертый в клетку зверь, метался из угла в угол огромный, непобедимый Игорь. Мужчина, способный голыми руками согнуть железный лом, сейчас был бледнее мела; его пальцы судорожно сжимали косяк двери так, что старое дерево жалобно трещало. Рядом молча стояли Семён и Дарьяна, не говоря ни слова, — просто стояли, поддерживая товарища тем особым молчанием, которое порой красноречивее любых слов.

Внутри избы у кровати работали трое: хирург Аркадий Львович, бабушка Глафира и Наталья.

— Давление падает, пульс нитевидный… — хрипло, с тревогой в голосе доложил старый врач, вытирая пот со лба. — Ребёнок крупный, родовые пути узкие, Леночка совсем выбилась из сил. Если в ближайшие десять минут не разродится — можем потерять обоих. Инструментов для кесарева в таких условиях у меня нет.

Сама Лена лежала на подушках, обессиленная, с прилипшими ко лбу влажными волосами. Её губы потрескались, взгляд мутнел, уплывая в темноту, — туда, откуда уже не хочется возвращаться.

— Игорь… где Игорёк?.. — едва слышно прошептала она, задыхаясь. — Я не могу… сил больше нет…

— Не смей закрывать глаза, дочка! — властно, звонко прикрикнула бабушка Глафира, поднося к её губам глиняную чашку с горячим, густым отваром из таёжных корней. — Пей! Пей, говорю! Наташа, не стой столбом! Зови землю! Отдавай ей силу, как я тебя учила!

Наталья судорожно сглотнула. Страх снова сковал её грудь: одно дело — лечить порезы и обморожения, и совсем другое — держать на ладонях сразу две хрупкие, угасающие человеческие жизни. Но, посмотрев на бледнеющее лицо Лены, знахарка вспомнила ту ночь на опушке леса у «Кедра» — вспомнила, как земля отозвалась ей тогда, как потекла сквозь неё живым теплом. Она закрыла глаза, глубоко вдохнула воздух, пахнущий печным дымом и травами, и мысленно опустила свои корни глубоко вниз — сквозь деревянный пол, сквозь мёрзлый грунт, прямо к горячему, бьющемуся сердцу самой Тайги.

Тёплая, мощная волна мгновенно хлынула вверх, наполняя её тело до краёв. Наталья положила обе ладони на живот роженицы.

В ту же секунду полумрак горницы озарился ровным, глубоким золотисто-зелёным сиянием. Этот свет, мягкий и живой, окутал тело Лены, проникая внутрь, снимая спазмы, расширяя сосуды и вливая в измученную женщину колоссальный запас первобытной энергии. Аркадий Львович замер, поражённый этим зрелищем, и лишь молча перекрестился, продолжая помогать руками.

— Давай, Леночка! Ещё разок, милая! Земля с тобой, держись за меня! — певуче, с невероятной внутренней силой приговаривала Наталья, чувствуя, как сквозь её пальцы течёт сама жизнь.

Лена резко вскинула голову, в её глазах вспыхнул огонь, она глубоко, всей грудью втянула воздух и вложила в последний рывок всю вернувшуюся силу.

И над завыванием метели за окном, перекрывая треск дров в печи, горницу разорвал звонкий, требовательный, потрясающе громкий крик новорождённого младенца.